Конечно, он мог ускорить развязку в любой момент – достаточно было открыто высказать возмущение. Ей тоже не составило бы труда его спровоцировать, но она не делала этого. Все ночи Соня проводила исключительно дома, на авеню Трюден. Он ограничивался туманными намеками, она никогда не называла Илью Пашикова иначе, как «добрым другом».
Странно, но Джерри удалось убедить себя, что Соня до сих пор его по-своему любит и поэтому ведет с ним такую игру. В конце концов Пашиков тем и известен, что не упустил ни одной женщины, Соня сама не раз над этим шутила. Может быть, она хотела дать ему понять, что эта связь не может иметь продолжения, что Пашиков – безопасен, ибо серьезные отношения с ним невозможны, и он не представляет угрозы тому, что у них еще сохранилось.
А любит ли ее сам Джерри? Над этим вопросом он тоже не решался задуматься.
И все-таки...
И все-таки, как ни была мучительна их жизнь, она странным образом устоялась. Они прожили вместе так долго, что он не мог представить себе, как можно остаться без Сони – так же, как не мог вообразить жизни без работы, пусть бессмысленной, какой она стала в последнее время. И работа и Соня причиняли ему постоянные страдания, но каким-то образом они уравновешивали друг друга, и он боялся нарушить это равновесие: все другое могло оказаться еще хуже.
Окончание проектных работ означало для него наступление смутных времен. Но внезапный звонок из советского посольства и замешательство Сони наполнили его страхом уже сейчас.
Но чего он боялся?
Джерри не мог представить себе надвигающуюся угрозу, он просто чувствовал ее приближение. Что-то неслось на него с бешеной скоростью, до самого последнего момента невидимое и неслышное, словно ракета, и как только она поразит цель, хрупкое равновесие его жизни разлетится в куски.
Новая угроза тоже была безликой и бесформенной, но время поражения цели было известно с точностью до дня. В четверг.
Огромный урожай пшеницы в Советском Союзе вызвал на мировом рынке падение текущих цен. Однако засуха на Среднем Западе уже повысила цены в контрактах под будущий урожай. Думается, причина в том, что Вашингтон не допустит продажи русской пшеницы на американском рынке, а в Патагонии повстанцы сорвут уборку обильного урожая.
В то же время контрактные цены сдерживаются в последние недели многообещающим видом пшеничных полей в центральных областях Канады.
Мы полагаем, что сегодня следует отказаться от предварительных закупок зерна. Очевидные изменения климата делают прогнозы невозможными. Нельзя рассчитывать на большой урожай в Канаде, нельзя исключить вариант, что повстанцы в Патагонии позволят собрать урожай. Отойдите в сторонку и ждите, пока все утрясется.
Иван Иосифович Лигацкий обликом своим не был похож на стереотипный образ чекиста-душегуба прежних дней, на лысеющее мурло в скверно пошитом синем костюме. Он не был похож и на партийного педанта – тщедушного аскета в старомодных очках и с тощими поджатыми губами. На Лигацком был щегольской светло-серый костюм отличного покроя, волосы он имел черные и вьющиеся, губы – полные, и очков он не носил. Зато он носил густые усы, и хотя вряд ли они означали его принадлежность к хулиганам-сталинистам, это был еще один грозный знак. Вместо стандартной рубашки с галстуком он носил стилизованную крестьянскую блузу. Сонино сердце безошибочно почуяло беду, как только она на него взглянула. Лигацкий был «медведь» и не желал этого скрывать.
– Пожалуйста, садитесь, товарищ Рид, – сказал он, не поднимаясь из-за стола.
То, что он назвал ее американскую фамилию, было еще одним дурным признаком. Обычно ее называли Соня Ивановна. Тон, которым Лигацкий произнес слово «товарищ», тоже не предвещал ничего хорошего.
«Возьми себя в руки, – твердила она себе, садясь на стул перед его стандартным металлическим столом. – Ты – заместитель начальника отдела “Красной Звезды”, а он, судя по должности и кабинету, – мелкий функционер».
В кабинете было глухое окно, дешевый бежевый ковер на полу, терминал компьютера на столе. Ни дивана, ни кофейного столика, но был недурной электрический самовар и чайный сервиз. Цветная фотография Ленина. И, Господи, на книжном шкафу красовалась икона...
Чаю он не предложил, и эта маленькая невежливость тоже была знаменательна.
– Я перейду сразу к сути дела, – сказал Лигацкий. – Надеюсь, партийный билет у вас с собой?
– Естественно, – ледяным голосом ответила Соня. Принимать позу унижения, как сказали бы японцы, перед таким человеком не следовало.
– Позвольте, я его у вас заберу.
– Что?
– Вы так долго прожили на Западе, что разучились понимать вежливую форму приказа в русском языке? В таком случае я могу выразиться проще. Сдайте партбилет, товарищ Рид!
Дрожа от страха, но без гнева, Соня достала из сумочки дорогую ей книжечку в пластиковой обложке. Но вместо того чтобы передать ее Лигацкому, она шлепнула книжечкой по столу. Лигацкий, сузив глаза, взглянул на нее, потом взял партбилет. Изучил его тщательно и постучал уголком по столу.
– Здесь написано, что вы русская.
– Конечно, – хмуро подтвердила Соня. – Такая же русская, как и вы.
– Что вы говорите! Меня, в отличие от вас, никто не причисляет к безродным космополитам, которым ничего не стоит двадцать с лишним лет прожить вдали от родной земли!
– Как советский человек и член партии я нахожусь там, куда послала меня страна, – в том же духе ответила ему Соня.
– Выходя замуж за иностранца, вы, очевидно, хотели лишний раз подчеркнуть свой патриотизм?
– Это не дело партии, и вы это знаете!
– Это партия будет решать, что имеет к ней отношение, а что нет, – чеканя слова, сказал Лигацкий.
«Следи за собой, – твердила себе Соня. – Слишком уж официально он держится».
– Хорошо, товарищ Лигацкий. Позволю себе напомнить, что, когда я выходила замуж, партия не возражала. Напротив, было отмечено, что я выхожу за Джерри Рида в интересах моей страны. И это отражено в моей характеристике.
– Там отражено также, что вы использовали свое партийное положение при переезде из Брюсселя в Париж.
– От каждого по способностям – каждому по потребностям, – сухо сказала Соня.
Лигацкий нахмурился.
– Очень умно. Может быть, вы найдете у Ленина цитату, чтобы объяснить, как переход вашего сына на американскую сторону послужил интересам партии?
– Роберт ни на чью сторону не перешел. Он обязан был принять американское гражданство по действующим в стране законам...
– По советским законам он мог принять наше подданство! – перебил ее Лигацкий. – Он предпочел американское. Почему?
Соня почувствовала, как гнев вытесняет в ней страх и чувство благоразумия.
– Он взрослый человек, и он сделал свой выбор. Вас это не касается!
– Это касается партии, товарищ Рид. Вы, как коммунист, должны были так воспитать сына, чтобы, став взрослым, он смог сделать правильный выбор. То, как вы его воспитали, можно рассматривать как невыполнение партийного долга и родительских обязанностей!
Соня застыла с открытым ртом. Возражать не имело смысла, ибо всякое ее слово еще более осложнило бы ситуацию.
– Итак, товарищ Рид, что вы скажете о себе?
– О себе? – опешила Соня. – Я вас попрошу, товарищ Лигацкий, говорить по существу.
– Существо дела, товарищ Рид, заключается в том, что вы недостойны высокого звания коммуниста. – С этими словами Лигацкий бросил ее партбилет в стол и с лязгом захлопнул ящик.
– Вы не имеете права! – Соня вскочила. – Это нарушение всех принципов социалистической законности!
Лигацкий тоже поднялся.
– Не вам учить партию законам! Вы считаете себя русской? Да за двадцать лет жизни на Западе вы окончательно разложились. Муж – американец. Сын – перебежчик. А сами завели интрижку с начальником и думаете, что он защитит вас, когда ваша измена вылезет наружу?