– Понятия не имею, господин Рид, – призналась Элен Кордрей. – Однако экспериментировать не советую.
Она перекинулась взглядом с Соней, та отрицательно помотала головой и улыбнулась.
– Моя подвижность будет сильно ограничена?
– Не очень. Нынешний провод временный. Можно поставить длинный кабель, он будет сматываться и разматываться. Внутри установки есть небольшой двигатель, она может сама передвигаться.
– Я смогу путешествовать?
– С определенными предосторожностями, – сказала доктор Кордрей. – С лестницами возникнут проблемы, и метро или автобусами вам пользоваться не удастся, по оживленным улицам ходить нежелательно. Для поездок в автомобиле нет никаких препятствий.
– А что насчет «Конкордски»? Я имею в виду невесомость.
– Вы говорите о самолете?! О космическом путешествии? Вы шутите?
Вот так... На жизни поставлен крест. Какой там «Гранд Тур Наветт»! Ему не позволят взлететь на самом паршивом самолете, не говоря уже о сверхзвуковом «Конкордски». Вероятно, его отстранят и от наземных работ. Конец всему, чем он жил до сих пор. Лучше бы никогда не просыпаться, чем эти похороны заживо!
Он затряс головой и разрыдался громко, откровенно, ни на кого не обращая внимания.
– Я не вынесу этого, Соня, – прохрипел он. – Почему ты не выключишь эту штуку!
...Соня толкнула Элен Кордрей в лодыжку. Та, к ее великой радости, невозмутимо улыбнулась Джерри.
– Ну-ну, не надо так огорчаться, это временно, уверяю вас. Господин Рид, вы лучше моего знаете, что аппарат, который сегодня весит одиннадцать килограммов, очень скоро будет весить граммы. Если так, мы сумеем вживить всю установку...
Джерри повернул голову на подушке и внимательно слушал. Соня видела, каких усилий воли ему стоит взять себя в руки.
– Коммутация на атомном уровне... – пробормотал он. – Это на два порядка уменьшит размеры прибора.
– Изотопный источник энергии, вроде тех, что используются в стимуляторах, сделает вас мобильным... – сказала доктор Кордрей.
«Благослови тебя Господь», – подумала Соня...
– Нет, лучше внешний источник питания, – размышлял Джерри. – Подпитывать снаружи, через индукцию...
– Не смею спорить с вами, господин Рид.
– А что вы думаете о биологических методах? О подсадке мозговой ткани?
– Это в принципе возможно, однако соединить нейроны необычайно трудно.
– Но если клонировать мои собственные ткани...
– Неплохая мысль. Я слышала, будто американцы сумели вырастить мозг крысы из одной клетки.
– И конечно, для того, чтобы использовать в системах наведения крылатых ракет, все другое им неинтересно...
Соня давно потеряла нить разговора – это было свыше ее понимания. Она только радовалась, что Джерри сел на своего конька и отошел от края пропасти, в которую успел заглянуть. Он буквально тащил себя из черного отчаяния – к жизни.
– Что ж, господин Рид, мы пришли к ободряющим выводам, – сказала доктор Кордрей и поднялась. – Однако сил у вас еще немного. Отдыхайте.
Она взяла Соню за локоть и кивнула на дверь.
– Я вернусь завтра, – сказала Соня, посылая Джерри воздушный поцелуй.
– Боюсь, до завтра мне не улизнуть, – ответил он с улыбкой и подмигнул. У Сони отлегло от сердца.
– Ненадолго, Джерри, – сказала она. – Скоро поедем домой.
В коридоре Элен Кордрей воскликнула:
– Боже мой, какая умница! И сколько выдержки! Простите старуху за глупые слова, но я в него влюбилась. Завидую вам. Как вы позволили себе упустить такого мужчину?
– Я сама с ним развелась, – призналась Соня.
– Невероятно! Бога ради, почему?
– Сама не понимаю, – призналась Соня.
– Но вы по-прежнему его любите, разве не так?
– Похоже, что так, – нежно сказала Соня. – Именно так.
Вадим Кронько, кандидат на пост президента Украины, высмеял угрозу советского президента Константина Горченко включить украинскую национальную милицию в состав Красной Армии, чтобы сорвать отделение Украины от Советского Союза, которое Кронько планирует сразу после победы на выборах.
«Хотел бы я поглядеть, как Горченко заставит украинских солдат, патриотов, подчиниться русским, – заявил Кронько на пресс-конференции в Киеве. – Неужели он воображает, что наши мальчики выступят против нас? Оба последних опроса, проведенных институтом Гэллапа, показывают, что в украинской национальной милиции четверо из пяти – сторонники независимости».
Это было немыслимо – сорок минут они ползли по рулежке в очереди на взлет... Наконец вышли на взлетную полосу и получили «добро» на старт с вышки «Нариты». Франя дала обороты турбинам, бортинженер жестом показал, что все в порядке, она кивнула второму пилоту, отпустила тормоза, и «Конкордски» начал разгон. На скорости в триста километров Франя взяла штурвал на себя, и самолет взмыл в воздух. Аэрофлотовский рейс Токио – Париж начался с опозданием на пятьдесят одну минуту, и это при том, что сам перелет занимал всего девяносто минут.
Она включила микрофон.
– Говорит командир Гагарина. Аэрофлот приносит извинения за задержку вылета, вызванную исключительно перегруженностью аэропорта. Так как мы ходим по баллистической траектории с максимальной суборбитальной скоростью, мы, к сожалению, не нагоним упущенное время. Полет продлится девяносто минут; всего вдвое больше времени, которое мы ожидали разрешения на вылет. Желаем приятного путешествия.
Буланин, второй пилот, рассмеялся:
– Не совсем по инструкции, а?
– В следующий раз скажу это на частотах диспетчеров, – раздраженно ответила Франя. – Пусть балбесы знают, что мы о них думаем!
Когда скорость перевалила за шестьсот километров в час, Франя включила основной двигатель, вырубила разгонные и ощутила приятный удар – перегрузка в два и семь десятых «же» вдавила ее в мягкое кресло. Водородный реактивный двигатель, пожирая атмосферный кислород, стремительно переводил «Конкордски» на сверхзвуковую скорость.
Как ни досадно, весь полет, почти до самого аэропорта де Голль, не надо было и притрагиваться к ручному управлению. Франя включила программу полета до Парижа, и компьютер взялся за дело. Угол подъема заметно снизился, небо за небольшим лобовым стеклом из темно-голубого с розовым быстро превращалось в насыщенно-черное. Поднялись до ста тридцати километров, заблистали звезды, атмосферного кислорода уже не хватало для сгорания топлива, – возникла небольшая вибрация, за ней – рывок: двигатель перешел на собственные запасы окислителя.
Еще через пять минут он отключился. Самолет бесшумно скользил, невесомый, к вершине баллистической параболы. Франя ослабила ремни и позволила себе повисеть над креслом. До входа в атмосферу – целых полчаса – делать было нечего, только держать в поле зрения приборы и любоваться через окно квадратом звездного неба.
У пилота «Конкордски» работа не из самых увлекательных. Сначала короткими пробежками добираешься до взлетной полосы, потом взлетаешь, переходишь на сверхзвуковую, включаешь автопилот, ждешь, перед посадкой принимаешь управление, крутишься над аэродромом, пока не подойдет твоя очередь, приземляешься...
Где, скажите на милость, летная романтика? Даже работа в космограде «Сагдеев» – и та интереснее: какое упоительное чувство охватывало ее в открытом космосе, чувство власти над огромными махинами, которые ты можешь перемещать в невесомости...
Фране становилось грустно, когда она вспомнила, что летать в космоград ей разрешат не раньше чем через два года, и еще столько же, прежде чем появится шанс ходить в Спейсвилль. О полетах на Марс или хотя бы на Луну пока можно только мечтать. Тем не менее Франя редко жалела, что нанялась извозчиком в Аэрофлот. В самих рейсах не было ничего достойного внимания, но после посадки начиналась жизнь. Четыре дня полетов, три – на земле. Полтора часа – и ты на другом континенте. Два-три прыжка в день, причем через диспетчера всегда можно поменяться с кем-нибудь рейсами и три свободных дня провести где захочешь. Париж! Рим! Токио! Сидней! Лондон! Ленинград! Киев! Мюнхен! Амстердам! Вена!