— Беспризорник за полминуты сказал вам то, — обронил Чджа в зал, не отрывая глаз от Сэта, — на что у иных клановых умов уходит десять лет и так и не доходит. Запертое знание сильно вглубь и беспомощно вширь, открытый ум беден глубиной и богат охватом. Это не приговор ни тем ни другим, это поле, на котором вам предстоит играть. Кто поймёт его раньше — выиграет.

Сэт сидел, вжавшись в скамью, и горел под чужими взглядами. Он не привык говорить вслух, тем более так длинно, тем более так, чтобы его слушали, — и теперь его потряхивало, как всегда трясло после того, как стена незаметности давала трещину. Часть его, старая, пугливая, отчаянно жалела, что вообще открыл рот, ведь заметность — это мишень. Но другая часть, незнакомая, упрямо тлела довольством. Его поняли. Его не подняли на смех. Впервые в жизни то, что варилось у него в голове все эти бессонные годы, вынырнуло наружу — и оказалось не блажью, не уродством, а чем-то, чему даже Ледяной кивнул.

Дальше пошло хуже, для всех, кроме Сэта.

Чджа гонял зал по развёрткам, показывая из одну за другой, и всякий раз сдвигал условие чуть в сторону от учебника, и всякий раз гладкие клановые ответы спотыкались о то, чего в их фамильных страницах не было предусмотрено. А Сэт отвечал. Не гладко, он мямлил, путался в словах, начинал с середины, но по существу всегда верно, потому что три года перед экраном научили его видеть не строй и не схему, а живого человека внутри схемы: где тот бережёт ногу, где любит покрасоваться лишним замахом, где сделает красиво вместо того, чтобы сделать надёжно.

— Запись, — командовал Чджа, и над столом вставал очередной бой. — Миккон. Чем кончится.

И Сэт говорил, чем кончится, за три, за четыре хода вперёд, и оказывался прав так часто, что зал перестал фыркать и начал слушать. Это было ни на что не похоже, потому что на арене над ним смеялись, во дворе его называли мишенью, а здесь, в полутёмном амфитеатре над замороженными чужими схватками, приютский с пятым кю вдруг оказался не последним. Здесь не нужно было ни Унда, ни клана, ни заёмной силы Токея — нужны были только глаза и то, что за ними, а этого, как выяснялось, у Сэта было в достатке.

Один раз он всё-таки ошибся — победителя назвал верно, а способ мимо, — и Чджа, против всякого ожидания, задержался на этой ошибке дольше, чем на десятке попаданий. «Запомни, где промахнулся, Миккон. Попадания тешат, промахи учат. Ты прочёл бойца, но не прочёл усталость, ведь после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело садится раньше головы. Закладывай это в каждый расчёт». Сэт кивнул и запомнил — он вообще запоминал быстро, когда речь шла о чужих ошибках, а теперь, выходило, и о собственных.

Дальше Чджа давал записи всё хитрее. То обрезал звук и метки, оставляя голую картинку, то нарочно подсовывал схватку, где сильнейший проигрывал слабейшему, и всякий раз спрашивал не «кто победит», а «почему». И Сэт отвечал почему, спотыкаясь, без изящества, постоянно путая мысли, перескакивая, но по делу. Зал, явившийся сюда отбыть скучный час, понемногу притих и подался к столу.

Дэн Съенто-Пачин не выдержал ближе к концу.

— Дайте ему запись, которую он не видел, — бросил он громко, разворачиваясь к задним рядам, и в голосе зазвенела злость человека, чьё врождённое место в иерархии вдруг зашаталось. — Он наверняка их все наизусть выучил, делать-то приютскому больше нечего. Дайте свежую. Посмотрим, какой он провидец вслепую.

Чджа повёл бровью — почти одобрительно, будто наконец услышал дельную мысль.

— Разумно, Съенто-Пачин. Недоверие — основа тактики. — Он коснулся стола. — Запись закрытого спарринга, вчерашняя, из архива комитета. Её не видел никто из вас. Двое скоростников, второй и третий кю. Миккон, смотри. Остановлю на десятой секунде — скажешь, кто победит и почему.

Развёртка закрутилась — два смазанных росчерка, обмен, разрыв — и замерла. Сэт подался вперёд, и на него легло привычное холодное спокойствие чтения, как ложится на ладонь знакомая рукоять. Зал, Дэн, собственный страх — всё это разом отодвинулось, сделалось далёким и неважным. Остались только двое в воздухе да тонкие нити их намерений, и Сэт пошёл по этим нитям так же, как умел ходить по чужой боли, тем местом под глазами, что включалось у него само и которому он давно перестал удивляться. Он не считал, как считала бы Судзу, не раскладывал на цифры — он просто видел, куда всё катится, будто схватка эта случилась когда-то давным-давно, а он сейчас лишь припоминал, чем она кончилась.

— Левый, — сказал он наконец. — Левый победит. Но не потому, что быстрее. Правый быстрее, я вижу по разрыву. Правый победил бы, если бы не одна привычка, он перед сильным ударом на полмгновения опускает заднее плечо. Чуть-чуть. Под себя, для замаха. Левый это уже два раза поймал — видите, как он после второго раза сместился? Он не атакует. Он ждёт третьего опускания плеча и сделает свой ход. Правый ударит сильно, но в пустоту, а левый атакует следом. Ходов через пять. Может, шесть.

Амфитеатр молчал, и Чджа отпустил запись.

Бой пошёл — обмен, разрыв, ещё обмен, — и на шестом размене правый скоростник занёс сильный удар, и заднее плечо его на неуловимое мгновение опустилось под замах, и левый разрывом вошёл в это же мгновение, как нож входит в зазор, и всё было кончено.

Никто не засмеялся, а Дэн Съенто-Пачин сидел красный и очень тихий.

— Вот это, — негромко обронил Чджа в притихший зал, и есть то, чего не купишь ни именем, ни фамильным учебником в три пуда весом. Он не видел этой записи. У него нет вашей школы и вашей крови. И он сделал то, чего не сделал из вас никто. — Куратор обвёл ряды бесцветным взглядом, под которым клановые невольно подобрались. — Подумайте на досуге, отчего так вышло. А кто думать поленится — тем хуже, в следующий раз в чужую пустоту войдёт он, а не вы, и войдёт там, где вы держите сердце.

Занятие кончилось, но зал расходился совсем не так, как собирался при входе. Входили лениво, отбыть скучный час, выходили вполголоса, нет-нет да и оглядываясь на заднюю скамью, и в этих взглядах мешалось всякое — досада, любопытство, у кого-то нескрываемая злость. Приютского, которого полагалось не замечать, заметили снова — и на сей раз не на арене, где всё можно было списать на трюк целителя, а здесь, на их собственном поле, где трюков не бывает. Когда народ потянулся к дверям, Чджа обронил, не повышая голоса:

— Миккон, останься.

Сэт остался, а Дэн, проходя мимо, ожёг его взглядом, в котором читалось всё то же, что у Канта, у силовиков, у целого клана: ты переступил черту, приютский, и за это с тобой ещё посчитаются. Сэт привычно отметил угрозу и привычно отложил её на потом, ведь сейчас перед ним стоял Ледяной, и это было важнее.

Куратор разглядывал его молча, долго, без тени тепла, как разглядывают редкий инструмент, прикидывая, не подделка ли.

— Где ты этому выучился? — спросил он наконец.

— Нигде, — честно ответил Сэт. — Смотрел бои, по ночам, много лет, других развлечений в детдоме не водилось.

— Смотрели многие. Видят единицы. — Чджа сцепил руки за спиной и прошёлся вдоль погасшего стола. — Тактике учат годами, Миккон, и большинство так и не выучивается видеть человека за приёмом — видят только приём. А ты будто уже умел, до меня, до Академии, до всякого учителя, будто где-то это в тебе уже лежало, и тебе осталось лишь вспомнить.

Сэт промолчал. Слова куратора задели что-то на самом дне, какой-то давний отзвук — то же чувство, что мелькнуло сегодня дважды, будто он не учится новому, а узнаёт давно знакомое. Он отогнал это, как отгонял всё, чему не было простого объяснения.

— Я не люблю клановую систему, Миккон, — сказал вдруг Чджа, и в бесцветном голосе прорезалось что-то живое, давнее, усталое. — Сам из клана, из Мин, так что знаю изнутри. Она берёт ребёнка, вкладывает в него фамильный учебник и фамильную спесь и отливает из него точную копию деда — сильную и предсказуемую, бесполезную против незнакомого. А тех, в ком есть свой, незаёмный ум, — таких, как ты, — она либо ломает, либо не замечает, потому что у них нет имени, чтобы их разглядеть. Я за тридцать лет навидался, как пропадает зря лучшее, что в нас есть, и с некоторых пор беру к себе тех, кого иначе перемелют. Не из доброты. — Он остановился, глянул на Сэта в упор. — Из жадности. Хороший ум — слишком редкая вещь, чтобы отдавать его кулакам на потеху.