Я уминал все это с такой скоростью, словно шел на мировой рекорд, в то время как Мышонок с недовольным лицом размазывал еду по тарелке.

– Ты ничего не ешь, – укоряла его Мария Сергеевна своим нежным ангельским голоском. – Брал бы пример с друга.

Я никак не мог набраться решимости, чтобы указать ей на явную несправедливость примера. Иногда тот обед, который я ел у них, был моей единственной едой за три дня. Если бы мне позволяла совесть, я бы столовался у них каждый день, но это явно было бы неприлично. А еще во мне говорила гордость. Я физически не мог становиться нахлебником, переходя ту грань, где простое угощение превращалось бы в меру социальной поддержки сирых и убогих. Я не хотел, чтобы тетя Маша меня жалела.

Именно поэтому предложение старухи Сильвестровны помогать ей по хозяйству стало для меня просто манной небесной. Теперь после школы я приходил к ней, чтобы убрать в квартире, вымыть полы, вынести мусор, сбегать в магазин за продуктами или купить лекарства в аптеке. Дважды в неделю я по-прежнему сначала заходил к Марии Сергеевне, а уже потом отправлялся на свой внезапный приработок. В остальные дни я сразу шел к Сильвестровне.

– Есть будешь? – с порога спрашивала она.

В те дни, когда обедом меня кормила тетя Маша, я отказывался от еды, делал все необходимое и, уходя, получал от старухи пятьсот рублей. Если я был голодным, то делил с Сильвестровной нехитрый ее обед, и в этом случае денег она мне не давала. Я работал за еду и считал это справедливым.

За первый месяц «работы» я скопил пять тысяч рублей. Я никогда не держал в руках таких денег. Мамина зарплата составляла двадцать две тысячи, большую часть которых она пропивала. Мысль отдать свой первый заработок ей даже не пришла мне в голову. Эти пять тысяч я принес Марии Сергеевне и выложил на белое кружево скатерти с гордым видом добытчика.

– Что это, малыш? – ласково спросила она.

– Деньги, – пояснил я, недоумевая, что она сама этого не видит.

– Я понимаю, – все так же ласково улыбнулась она. – Откуда и зачем?

– Я заработал, – торопливо пояснил я. Меня вдруг как будто кипятком ошпарила мысль, что тетя Маша может заподозрить меня в воровстве. – Мне бабушка Сильвестровна платит за то, что я ей помогаю по хозяйству.

– Вера Сильвестровна? Она наняла тебя для помощи по дому? Да, это действительно прекрасный выход и для нее, и для тебя. Какая же она молодец, – задумчиво произнесла Мария Сергеевна. – И ты молодец, разумеется. Забирай деньги, сейчас будем обедать.

– Это вам, – сказал я и, видя ее непонимающее лицо, объяснил: – На продукты. Вы же меня кормите. Это мой вклад.

– Малыш, – ее лицо изменилось. – Неужели ты думаешь, что я могу взять с тебя деньги за еду, зная, как вы нуждаетесь. Отнеси их лучше маме и попроси купить тебе новые ботинки. Хотя нет, на ботинки все равно не хватит.

– Вот именно, – согласился я. – Ботинки двадцать тысяч стоят, как минимум. А накопить мамка не сможет. Пропьет. Тетя Маша, вы заберите деньги, а то я у вас больше обедать не стану.

Пять тысяч Мария Сергеевна тогда взяла, и в следующие несколько месяцев брала тоже. На них в том далеком 1994 году можно было купить примерно двенадцать батонов, или четырнадцать буханок черного хлеба, или три литра молока, или семь килограммов сахара, или два десятка яиц. Впрочем, на яйца бы не хватило. Свою детскую наивность я осознал гораздо позже, но тогда, благодаря своему скромному вкладу в их семейный бюджет, по крайней мере, не чувствовал себя нахлебником.

Все оборвалось в середине июля, когда моя мать, по обыкновению выгнавшая меня из дворницкой, осталась проводить время со своим «другом». После дяди Валеры были дядя Слава, дядя Коля, дядя Савелий и дядя Олег. Очередного собутыльника велено было величать дядей Игорем, и они с мамой оба отравились принесенным им суррогатом. Мама умерла сразу, а дядя Игорь через два дня в больнице.

Свой девятый день рождения и начало учебного года в четвертом классе я встретил в детском доме. Я до сих пор помню, как плакала тетя Маша, когда меня увозили туда. Я же вцепился в ее юбку крепко-крепко, пытаясь отсрочить ту печальную неизвестность, которая ждала меня впереди.

– Малыш, я постараюсь тебя забрать, – шептала она, шмыгая носом и гладя меня по голове. – Вот прямо завтра пойду в органы соцзащиты, узнаю, какие нужны документы, начну процесс оформления опекунства и, как только мне разрешат, заберу тебя. Обещаю.

В детском доме я ждал ее каждый день до Нового года, а потом перестал. Я вдруг понял, что тетя Маша не приедет и не заберет меня к ним, в ту идеальную семью, в которую я так стремился. Я понимал, почему она так поступила. Мария Сергеевна выбрала спокойную размеренную жизнь, в которой нет места сыну нищей пьянчужки, кончившей жизнь чуть ли не под забором. Она выбрала возможность не объясняться с мужем, не выдерживать ревность сына, не возиться с чужим ребенком, наконец. Она выбрала не меня.

Убийство, которое расследовал следователь Зимин, не выглядело сложным, в первую очередь потому, что убийцу задержали фактически над трупом. Генеральный директор крупной строительной фирмы, придя утром на работу, обнаружил распростертое на ковре тело своего заместителя, а рядом главного юриста фирмы с окровавленным ножом в руках.

Юрист раскачивался вперед и назад, стоя на коленях и недоуменно рассматривая собственные залитые кровью руки. Генеральный директор, хоть и был мужиком не робкого десятка, а подходить побоялся, аккуратно притворил дверь кабинета, выскочил из приемной, заперев ее снаружи на ключ, после чего вызвал службу охраны. Те уже, прибыв на место и оценив ситуацию, позвонили в полицию.

Через полчаса потенциального убийцу увезли, в кабинете работала следственная группа, а старший следователь Зимин допрашивал гендиректора, который, хотя и не мог до конца прийти в себя, показания давал четко и спокойно.

На работу в этот злосчастный день он приехал на час раньше обычного. Ему предстояла командировка в соседний регион, а потому он хотел спокойно подготовиться до того, как начнется ежедневная круговерть дел, совещания и планерки.

Именно потому, что до начала рабочего дня оставалось еще много времени, в офисе никого не было, кроме дежурного охранника на входе. Кивнув ему, гендиректор, которого звали Игорем Николаевичем Маклаковым, поднялся на второй этаж, где располагалась его приемная, прошагал по пустому коридору, достал из кармана ключи и в этот момент обнаружил, что дверь в приемную приоткрыта.

Это было странно, потому что секретарша Марина приходила на работу обычно минут за десять до начала рабочего дня. Делать в офисе в восемь часов утра ей было совершенно нечего, но факт оставался фактом. Игорь Николаевич вошел в приемную, которую он, вместе с секретаршей, делил со своим заместителем Олегом Петровичем Никоновым, и обнаружил, что дверь в кабинет Никонова распахнута настежь, и оттуда доносятся какие-то странные звуки, похожие на собачий скулеж.

Из дверного проема его глазам открылась страшная картина, заставившая стремглав выскочить обратно в коридор, трясущимися руками запереть дверь, чтобы раскачивающийся, стоя на коленях, главный юрист фирмы Матвей Дроздов, не сбежал, и заполошно позвать на помощь охранника.

– Вы знаете, почему ваш заместитель и юрист оказались в офисе в неурочное время? – спросил Зимин Маклакова.

– Понятия не имею, – замотал головой тот. – Рабочий день у нас в конторе начинается в девять утра. Все обычно приходят плюс-минус к этому времени.

– Никакого срочного задания у Никонова и Дроздова не было? – уточнил Зимин. – Может, они готовили какие-то документы к вашей командировке, о которой вы упомянули?

Ему показалось или перед ответом Маклакова возникла совсем короткая заминка?

– Нет, никакого моего задания они точно не выполняли.

– Хорошо. Над какими проектами сейчас работает ваша фирма? Чем занимались ваш заместитель и юрист?

– Ничего такого, что требовало бы раннего прихода на работу. Мы возводим один жилой микрорайон, все давно налажено, и именно этот проект полностью курирует мой зам. То есть курировал, – поправился Маклаков и передернулся. – Господи, какой ужас. Я просто поверить не могу в то, что случилось.