— Сам. Каждую паузу отметил.
— Паузы мне зачем?
— Паузы врут меньше слов. Где человек думает, там у него и правда.
— Это ты по телевизору выучил?
— За стойкой. Там паузы дешевле, зато их больше.
Страницу согласования майор читал медленно, как читают подписанные показания: строку за строкой, потом ещё раз, шевеля губами. Я отхлебнул кофе. Горький до скрипа: язык сразу вспомнил стамбульскую джезву из прошлой жизни. За окном во дворе грузили коробки в чью-то машину; звук доходил приглушённый, будто и его завернули в папку.
Майор ОБЭП Ковалёв. Ожидание: документ, который не умрёт за ночь.
Готовность возобновить дело: 34%. Условие: ответ согласующего при городе.
«Треть майора, булочка. Остальные две трети спят у него в столе и ждут, переживёт ли бумага хотя бы одну ночь».
— Седов. — Ковалёв отложил страницу. — Не хозяин сети. Седов — согласующий. Но согласующий такого уровня, что без его подписи «Праздник» не получает в этот город ни одной поставки. — Он отхлебнул свой кофе. — Это уже не Эдик. Эдик — голова на блюде, которое приносят, когда подают основное.
— А Седов?
— Седов — тот, кто решает, подавать ли вообще. Резолюции «закрыть за отсутствием» на его документах я видел трижды. Это мои слова, Распутин, моя версия. В суде их не цитируй.
— Цитировать буду только экран.
— Экран — это хорошо. — Он посмотрел на пакет. — Дело по «Празднику» ты помнишь: полгода, три раза наверх, три раза обратно. А материал на Эдика и вовсе потерялся за ночь, вместе с объяснениями свидетелей. Теперь понимаешь, почему я не прыгаю?
— Понимаю. Прыгать здесь — значит научить их прыгать быстрее.
— Ты у нас, оказывается, методист. — Уголок его рта дрогнул. — Дальше что?
— Есть ещё кое-что. — Достал из папки лист. — Письменное обращение: прошу сверить этот пакет с делом о суррогате «Праздника».
Он взял лист, пробежал глазами, кивнул сам себе.
— Правильно делаешь. На словах у меня память короткая. — Ковалёв вписал дату и номер в журнал и поставил отметку о регистрации на моём экземпляре. Экземпляр вернулся ко мне и лёг в тёмно-синюю папку. — Теперь слушай, что у меня есть на самом деле. Фраза представителя — про процедуру. Порция одна. Дело с тремя возвратами поднять я могу только по цепочке, названной публично, и по человеку, который на неё ответит или откажется при городе. Бумага у меня умирает за ночь, ты уже понял. А эфир — нет. Нужен его ответ в эфире. Или отказ.
— Эфир будет, и вопрос ему в нём тоже. — Я допил кофе до дна. — Добуду сам, без ваших запросов в редакцию. Ваша часть — бумаги. Моя — кадр.
— Обращение зарегистрировано. Дело на Седова пока не открываю: сначала его ответ при городе, потом материал. — Он закрыл журнал. — Охрану не обещаю. Сведения о давлении принимаю — любые.
— А что считать давлением? Чтобы зря не звонить.
— Записка, звонок, визит. Всё, что почувствуешь на себе, — сказал Ковалёв. — Даже если почувствуешь между лопаток. Фиксируй: время, место, форму.
— У меня профессия такая: время и место помню всегда. Хронометраж.
— Это заметно. — Он проводил меня взглядом сфинкса на зарплате. — К девяти пришёл, к десяти уходи. У меня совещание, у тебя — твой кадр.
Путь к кадру лежал через стойку. После эфира гости валили в «Парус» смотреть на автора «Бульбуля», и Соколова вписала мне вторник и среду в график дополнительно. Один гость весь вечер просил меня «сказать что-нибудь как в телевизоре»; на четвёртый раз я сказал ему, что лёд колется и без дикции. Слава богу, коктейль автографов не требовал — подписывать пришлось бы каждую соломинку. К шести вечера стойку я передал Ольге и ушёл в подсобку, между ящиками со льдом и полками с сиропами. Телефон прижал щекой к плечу — так повелось с тех времён, когда звал Костю на съёмку.
Редактор взял после третьего гудка.
— Распутин. Слишком быстро для человека, который должен ещё неделю думать.
— Думать закончил в воскресенье. Встретимся сейчас?
— Кофейня у метро. Не в студии, — отрезал он. — И пакет свой не тащите: проверенные бумаги по кофейням не носят.
— Пакет остаётся дома. Приношу только уши.
— Уши — то, что нужно. — Он помолчал. — И, Распутин: если вы принесли ещё одну историю про шантаж, кофейня отменяет встречу.
— Принёс продолжение. Продолжения после эфира стоят дороже.
Ольга, не прерывая налива, перехватила меня у выхода из подсобки.
— Сорок минут, — сказала она деловито. — Сорок первая — за твой счёт.
— Дорого. Но переговоры дороже.
— Переговоры переговорами, а станция одна. Вернёшься — дожмёшь очередь.
Кофейня у метро оказалась тесной и шумной: за стеклянной стеной текли люди, за спиной пела кофемашина, картонные стаканы уходили с прилавка конвейером. Редактор уже сидел за столиком у стены — спиной к ней, разумеется: у привратников эфира свой порядок рассадки. Перед ним стоял стакан, в пальцах ходил карандаш. Я сел напротив в рабочей рубашке «Паруса» — на рукаве держался запах лайма.
— Вы на переговоры в фартуке? — спросил редактор, оглядев меня.
— Фартук снял. Лайм не смог.
— Пусть будет лайм. Для протокола, Распутин: у вас полчаса.
— Полчаса ваши. — Поставил телефон на стол экраном вверх. — Документы остаются у меня. Слушайте одно: запись сверки. Голос со стороны «Праздника».
Нажал на воспроизведение. Участник заказа подтвердил: «Разрешение Валерия Викторовича Седова получено» — слово в слово, как в прошлый раз, когда я слушал это в наушниках. Редактор слушал молча, карандаш замер над блокнотом. За стеклом тем временем сменилось два десятка лиц: город шёл мимо, ничего не зная о том, что решается за картонным стаканом.
Редактор городского канала. Интерес к продолжению темы: 58% → 77%.
«Плюс девятнадцать, булочка. А цену я ещё даже не назвал».
Редактор чуть подался вперёд — у людей сетки так выглядит интерес, признавать который вслух ещё рано.
— Запись мы слышали на закрытой проверке, — сказал он, когда голос смолк. — Сеть называет её работой конкурента, а к ней прикладывает признание автора в шантаже. Слушать приятно, верить неудобно.
— Верить будет неудобно до субботы. Потом станет интересно. — Развернул телефон к себе. — Начну со своего желания: продолжение программы. Вопрос Седову, который висит с прошлой субботы. По подписанному порядку отказ отвечать отмечается рядом с вопросом.
— Условия канала. — Редактор постучал карандашом по стакану. — Это прямой эфир, не запись. Право ответа — обязательно, пусть приедет и скажет своё слово. И тема — не Седов, а цепочка. Один продавец, одна порция, один вопрос: откуда товар. Иначе это выглядит личной местью, а месть мы не выпускаем.
— Цепочка так цепочка. Тогда и моя строка в договоре: если ответа не будет, пустое кресло остаётся в кадре. Целиком. Отказ тоже ответ — пусть город видит, как он выглядит.
Карандаш остановился.
— Пустое кресло в эфире, — повторил редактор, пробуя формулировку на вес. — Дешёвый трюк.
— Дешёвый и честный. Кресло снимаем мы, отказ ставит Седов.
— С вами скучно, Распутин: вы торгуетесь, как человек, которому нечего терять.
— Есть что. Потому и торгуюсь заранее, пока всё на месте.
Редактор хмыкнул, открыл блокнот и начал писать — короткими ремесленными строками, как режут хронометраж.
— Суббота, девятнадцать часов, — сказал он, не поднимая головы. — Сетка ляжет. Вы в студии, вопрос от вас, ответ — или его отсутствие — в прямом включении. Юрист канала прочитает формулировки к пятнице.
— А сеть? Пришлют того же представителя?
— Решать им. Могут прислать и посильнее субботнего.
— Пусть присылают. Субботний выбрал самую дешёвую потерю. Следующему придётся выбирать из оставшихся.
— Вы что, считаете их потери?
— Считаю их варианты. Потери они посчитают сами, у них для этого целый отдел.