Галочка простояла ровно минуту. Телефон дзынькнул снова — опять Марина, и на этот раз без экономии слов:

«В шесть звонил он. Я не взяла. Он знает».

Три слова в последней фразе, и каждое хуже предыдущего. Седов ждал звонка «как закончу» — и не дождался. Не дождался и к утру. Человек, который так ловко планирует сроки, умеет считать и молчание. Не позвонила — значит, не сделала. Не сделала — значит, либо струсила, либо сдала. Для него это одно и то же: Распутин жив, а инструмент сломался.

Я набрал Ковалёва. Он ответил на шестом гудке голосом человека, которого в воскресенье разбудили ради чужих проблем.

— Распутин. Ты на часы смотрел?

— Восемь двенадцать. Марине в шесть звонил Седов. Она не ответила.

Пауза. На том конце зашумел чайник.

— Её опросили, — сказал он наконец. — До понедельника она у нас на виду как свидетель. Трогать её сейчас побоятся. — Он помолчал. — А вот за тобой, Распутин, никто не смотрит. Учти это, когда пойдёшь на свои поминки.

— Откуда вы знаете про поминки?

— Ты полгорода пригласил, — хмыкнул майор и отключился.

Угроза стирания личности.

Осталось: 8 часов.

«Спасибо, булочка. Без тебя я бы ни за что не вспомнил, что сегодня меня хоронят дважды: в час — на поминках, в четыре — в канцелярии».

Потом я позвонил туда, где лежало моё обращение про тёзку. Там меня всегда встречала одна и та же приёмщица с ровным голосом, будто к нему приложили линейку.

— Дмитрий Распутин, — я продиктовал номер обращения. — Меня спутали с умершим тёзкой. Как идёт проверка?

— Перезвоню.

Перезвонила минут через пять.

— Для продолжения проверки нужно подтверждение действительности паспорта.

Я положил паспорт перед собой.

— А какой паспорт вы проверяете?

Она продиктовала дату рождения, место и дату выдачи. Всё с того самого разворота, который лежал передо мной.

— То есть, — уточнил я, — чтобы проверить паспорт, вам нужен этот же паспорт?

— Для продолжения проверки нужно подтверждение действительности паспорта, — повторила она слово в слово, ни на полтона выше. — Требование стандартное.

Кафка бы прослезился. В студии я подержал бы такую паузу подольше: замкнутый круг держит эфир лучше любого признания. Но здесь каждая секунда шла из моих восьми часов.

— Хорошо. Спрошу по-другому. Кто подтвердит, что этот паспорт мне вообще выдавали?

Пауза на той стороне вышла длиннее прежних. В трубке зашелестело, щёлкнула клавиша.

— Сейчас… По вашему обращению ожидается ответ из ведомства, которое выдавало паспорт. Его и приложите.

Вот. Задай правильный вопрос — и круг разомкнётся. Интервьюер во мне довольно потёр руки.

Вторая бумага была про смерть тёзки, и само слово в моём списке дел вернуло мне Останкино, венки и речи над Андреем Лазаревым.

«Похороны у меня, булочка, становятся регулярной рубрикой. Тогда хватило венков, нынешние требуют справок».

— А запись о смерти тёзки — и почему его связали со мной? Оба ответа идут вместе?

— Ответ ведомства придёт сегодня, у них дежурство. А запись о смерти — из архива. Архив по выходным закрыт. Ответ в понедельник.

В понедельник. Через сутки после того, как Система меня сотрёт. Я живо представил себе: утро понедельника, архив присылает аккуратную справку о моей смерти, а подтверждать её уже некому. Бюрократическое совершенство, хоть в рамочку.

— Девушка, — сказал я ласково, тем голосом, которым уговаривал звёзд остаться на второй дубль. — А по какой бумаге меня с ним связали?

— По записи о смерти.

— Значит, она у вас уже есть. Вы меня по ней похоронили. И архив в понедельник для этого не понадобился.

Тишина. Щёлкнула клавиша, потом ещё одна.

— Сопоставление проводилось по выписке из реестра, — медленно сказала она. — Выписка в материале… имеется.

— Тогда приложите её сами, из своей же базы. Пусть исполнитель положит её рядом с ответом ведомства. Если похоронить меня вы успели за один день, воскресить можно и без архива.

Пауза вышла такая, что я успел дойти от стола до окна и обратно.

— Уточню у дежурного исполнителя, — сказала она наконец. — Если согласится, к полудню всё будет у него. Сверка — по видеосвязи, при вас.

Следом она прислала список того, что уже лежало в деле: копия паспорта, трудовой договор, свадебная запись, согласие соседки.

— Свадебная запись зачем?

— Подтверждает, что заявитель пользуется именем.

— Пользуется, согласен. А что паспорт мне выдали, она подтвердит?

— Нет. Это подтверждает только ведомство.

Выходило, что всё собранное за неделю годилось разве что в приложение. Решали две бумаги, которых у меня пока не было.

Я сунул папку в сумку и написал Косте — на поминках он отвечал за камеру и экран: «Буду в „Парусе“ через час. Для экрана нужен отдельный материал». И приложил всё обращение целиком, со снимками. Как выяснилось, зря.

На лестнице меня перехватила Валентина Петровна — в халате, с мусорным ведром и с лицом человека, который всю ночь копил новости.

— Димочка! А ты знаешь, что у тебя ночью гостья была?

— Знаю, Валентина Петровна. Я её сам впускал.

— А что за ней хвост был, знаешь? — Она понизила голос до того шёпота, которым в нашем подъезде сообщали о чужих разводах. — Она в час вышла, а под окном машина стояла. Тёмная, без фар. Я ещё думаю: чего стоят, мотор гоняют? А она пошла — и машина следом, тихонечко так.

Холодок прошёл по спине и уселся под лопатками. Значит, Седову не нужно было ждать звонка. Он и так знал, куда она поехала из моей кухни. А если машина стояла под моим окном — то и весь наш вечер при свете лампы кто-то смотрел снизу, как немое кино.

— И это ещё не всё, — соседка явно наслаждалась эффектом. — Утром, в семь, у подъезда мужчина стоял. Приличный, в сером пальто. Вежливый! Спросил, во сколько у Распутина поминки — говорит, приглашение потерял. Я ему: в час, в «Парусе», приходите, там коктейль будет.

— Валентина Петровна…

— А что? Человек приличный. Пальто хорошее.

«Приличный человек в сером, булочка. Мой персональный сериал выходит без рекламы и без выходных».

— Если он ещё появится, — сказал я, — сразу звоните мне. И ни слова ему про меня.

— Ни слова, — она с достоинством перехватила ведро. — А речь у меня готова. Две минуты, как Костик велел.

«Парус» встретил меня рабочим светом: стулья ножками вверх на столах, запах вчерашнего цитруса и моющего средства, гул ледогенератора за стойкой. Костя уже колдовал за пультом. Присланное утром он вывел на большой монитор целиком: моё обращение, а сбоку, жирным шрифтом, данные умершего тёзки. Место рождения, адрес, дата смерти.

— Красиво получилось! — Костя повернулся ко мне, довольный, как монтажёр после удачной склейки. — Прямо афиша! Я уже и анонс в чат «Паруса» закинул, с утра. Сорок просмотров!

— Какой анонс?

Он развернул ко мне телефон. В чате постоянников висел снимок монитора целиком: моё обращение и жирным — чужая дата смерти, чужой адрес. Подпись: «Покойник приглашает! Сегодня в 13:00». Три смеющихся смайлика и чей-то венок.

— Удаляй. Сейчас же.

— Да ладно! Это же самое сочное: человек числится мёртвым, а стоит тут живой, с папкой под мышкой!

— Это чужая жизнь, Костя. У тёзки тоже кто-то остался. Удаляй.

Костя надулся, но удалил. А через минуту мой телефон пискнул. Незнакомый номер, сообщение без приветствия:

«Дима — мой брат. Скриншот мне переслали добрые люди. Зачем вы выложили его адрес? Там живёт наша мама».

Сорок просмотров уже не удалишь. Я стянул со стола ближний стул, сел и долго смотрел на экран. Голос ведущего подсказывал пять гладких формулировок: «недоразумение», «техническая ошибка», «приносим извинения за доставленные неудобства». Двадцать лет я писал такие для чужих провалов. Ни одна не годилась для сестры, у которой чужой бар поставил мёртвого брата на афишу.