Эдик повернул голову и посмотрел на меня — внимательно, как смотрят сцену из зала.
— А если Ковалёв сдаст?
Вот оно. Слово, которое цепляло меня с субботы, — цепляло, как цепляет отслоившаяся кожа у ногтя: не больно, но язык возвращается и возвращается. Журнал. Я не делал вывода ни в субботу, ни в воскресенье — вывод без фактов самодеятельность. Но за эту ночь факты легли рядом, и я сложил их не как озарение, а как сверку: строка в пакете с продуктами — значит, заявку видели; заявку с адресом видели только в отделе — его слова, только что, в два сорок. Моё обращение зарегистрировали утром — а письмо легло в мой ящик той же ночью. Квартиру знали трое: «я, ты и мой журнал».
— Течёт не Ковалёв, — сказал я. — Течёт журнал. Твоё «журналы читают» — ты был прав вчера раньше меня. Поэтому показания ты дашь не в журнал, а в камеру. Копия будет не у одного человека: у Ковалёва, в деле, и — я настою — ещё в одном месте, о котором в журнал не пишут. Сегодня утром, при мне и при нём.
— А люди Михалыча? — Эдик спросил это уже другим голосом — голосом человека, который торгуется не за жизнь, а за порядок вещей в ней.
— С Михалычем поговорю я.
Это было обещание, и я дал его, зная цену: старик принимал моё слово один раз и смотрел на меня, как смотрят на вексель. Но вексель этот был сегодня не самым дорогим на моём столе.
Динамики ожили по-настоящему: объявили посадку на электричку, пять двенадцать, Узуново, третий путь. Эдик встал. Я тоже. Мы прошли на платформу и стояли рядом, пока состав подползал из темноты — серый, мурлычащий, с жёлтыми окнами, в которых уже сидели два-три пассажира с лицами людей, которым бежать некуда.
Эдик провожал электричку взглядом, как провожают последнюю возможность: двери открылись, постояли, закрылись. Он не шагнул. Состав тронулся и пошёл на юг, набирая ход, и жёлтые окна поплыли мимо нас одно за другим, как титры, которые никто не досматривает.
— Ты первый, кто пришёл за мной не затем, чтобы убить, — сказал Эдик в спину уходящему поезду.
— Не из благородства. — Я смотрел туда же. — Без тебя Седов не сядет. А не сядет — придёт за мной, за Мариной, за Ольгой. Это арифметика, а не подвиг. Я считаю лучше, чем люблю.
Эдик кивнул — коротко, один раз, как кивают, принимая условия сделки. Не «спасибо». На спасение он не соглашался; на сделку — да.
Обратно Костя ехал молча, Эдик спал на заднем сиденье — провалился сразу, как только закрыл дверь, и храпел хрипло, с присвистом, человеком, который трое суток не спал по-настоящему. По дороге я попросил Костю заехать ко мне: поднялся на четыре минуты, открыл тёмно-синюю папку и вынул конверт — за края, в прозрачный файл, как велел майор. Визитку я не тронул: сегодня был не её день. Кружка «Успешное утро» стояла на столе, где я её оставил, — я кивнул ей, как кивают дежурному при смене поста, и вышел.
К кабинету Ковалёва мы поднялись в семь. Майор ждал за столом, заваленным папками, и засохший фикус на подоконнике доживал своё — по виду, резолюцию о поливе ему не выносили вовсе. Кофе был налит заранее, три чашки, без сахара: другого здесь не держат, я это знал и сахар не просил.
Эдик давал показания под камеру сорок минут. Костя поставил свой штатив рядом с майорским — «второй носитель, командир, привычка», — и Ковалёв не возражал: после этой ночи он смотрел на второй носитель, как смотрят на запасной парашют. Эдик говорил медленно, хрипло, придерживая рёбра, и рассказывал без украшательств: схемы «Праздника» — как принимали, как прятали, как платили; кто платил и через кого шли деньги; накладные, номера, сейфы. Номер телефона помощника Седова он продиктовал по цифрам, дважды, сверившись с запасным телефоном. Помощник у Седова был — я впервые услышал об этом человеке как о факте: безымянный, с номером, с функцией. Имя у него, видимо, хранилось там же, где у чужих бухгалтерий, — не для моих ушей.
Отдельно Эдик рассказал про человека по прозвищу Серый: ставил людей на чужие бары, подбрасывал партии, в том числе в «Парус» — через Стёпку, бутылками и номерами. Высокий, худой, зализанные волосы. Я знал этого человека: он стоял за станцией на корпоративе у Глеба и провалил «Олд фэшн» у меня на глазах. И это был не тот человек в сером плаще, что ждал меня у служебной двери, — тот молчал и разворачивался, а этот работал языком и руками.
Когда камера выключилась, Ковалёв достал из папки лист, я выложил из файла свой конверт, и два листа легли рядом на столе. «Заговоришь — до суда не доедешь». «Отзовите обращение — и субботы не будет». Две строки, набранные с разницей меньше чем в неделю, на разной бумаге, с разными угрозами. И в обеих одна и та же буква «р» прыгала над строкой — выпрыгивала из строки вверх, как человек, который не помещается в общий строй.
— Смотри, Распутин. — Палец майора лёг на первую «р», потом на вторую. — Машинка у нас одна. Стоит в архиве, на ней печатают старые бланки описей.
Он не сказал, чья рука печатала. Я не спросил. Мы оба знали, что этот вопрос уже задан — не вслух, а самим фактом двух листов на одном столе, — и что отвечать на него майор будет не при мне.
Показания даны и записаны.
Угроза объекту: снижена.
«Снижена — не снята, булочка. Честная формулировка. Принимаю».
Из управления я вышел в серый рассвет — город стоял сухой и холодный, без снега, и небо над крышами было цвета невыключенного монитора. Эдика увезли обратно под защиту — уже с новым оперативником и, подозреваю, с новым порядком на окне ванной. Костя уехал следом, забрав свой штатив. Я поймал такси у выхода, назвал адрес и откинулся на сиденье. Хронометраж ночи был отыгран до секунды: звонок, дорога, пустая квартира, вокзал, электричка, камера, две строки с прыгающей буквой. Через двадцать минут я спал — крепко, без сновидений и без монтажа, как спят после сданного эфира, о котором осталось сказать только одно: он вышел.
Глава 15
Среда прошла так, как проходят дни между сюжетами: без событий и по расписанию. Я отстоял смену в «Парусе» — лёд, станция, шесть «Негрони» подряд у одного столика и ни одного вопроса, на который нельзя ответить рецептом. Ольга между заказами спросила одно: «Завтра ты где?» Я ответил: «Утром по бумагам, к вечеру на месте». Больше она не спросила — Ветрова умела принимать «по бумагам» как полноценный ответ, и это её качество я ценил выше многих.
Повестку курьер привёз ещё днём, перед сменой: узкий конверт, штамп, подпись на квитанции. Курьер был молодой и смотрел на меня с любопытством человека, который развозит повестки и знает, что они бывают разные. Я положил конверт на стол рядом с тёмно-синей папкой и ушёл на смену: бумага, взятая за стойку, стоит на станции рядом с льдом и тает куда медленнее. Дома после смены я успел поспать часа полтора — казённым сном человека, у которого на утро есть повестка.
Телефон зазвонил в шесть ноль четыре. На часах было ещё темно, за окном — тот серый предрассветный цвет, при котором город выглядит неподписанным.
— Седова взяли ночью, — сказал Ковалёв вместо приветствия. В трубке было тихо, только где-то на том конце щёлкнул кипятильник или термос. — Дома, в три сорок. Без шума, без камер — как ты любишь, Распутин.
Я сел на кровати. Сон слетел так, как слетает пилот при слове «эфир»: не постепенно, а целиком.
— Основания?
— По списку. — Майор действительно зачитал, как опись: коротко, по пунктам, без прилагательных. — Отказ отвечать при городе во втором эфире — зафиксирован, это публичная часть. Письмо управляющего «Пятого угла» о мартовском отказе в согласовании. Показания Эдуарда под видеозапись — схема, деньги, имена. Заявление о приказе убить тебя — её, ещё с той ночи, у дежурного. И её же признание о приёмке той партии. Пять пунктов. Хватило на ордер.
Он не назвал Марину по имени. «Её подача», «её признание» — майор вычеркивал людей из фраз так же аккуратно, как вписывал их в дело. Я отметил это молча и сказал спасибо, которого он не услышал, потому что уже продолжал.