— Авторский, — сказала Алиса. — Дмитрия Распутина. Запоминай: тебе теперь есть куда водить меня.

— Запомнил, — сказал Лёша, и по голосу было слышно, что запомнил.

Они просидели ещё с полчаса. Алиса рассказала ему про неизлечимое, но эстетически заметное — он смеялся и предложил своё: чтобы у её бывшего навсегда пропало чувство меры в соцсетях. Вариант был слабоват, но добрый, и Алиса оценила: «Учись, пока я жива». Ольга принесла им орешки — просто поставила вазочку, ничего не сказав, и Алиса сказала ей «спасибо» особенным тоном, каким женщины благодарят друг друга за то, что не проговаривается.

Платить за угощение не положено, но Алиса оставила под бокалом деньги — я сделал вид, что не заметил, а потом положил их в чаевые, потому что отказать ей в этом было бы отнять у неё последний жест. Они поднялись. Лёша надел её пальто на неё — неловко, сначала не тот рукав, — и она позволила ему это неуклюжество, и это было лучшее, что я видел за день.

У двери Алиса обернулась. Зал был тёплый, дверь — холодная, она стояла между.

— Спасибо, — сказала она. — За «эстетически заметное» тоже.

— Обращайтесь, — сказал я.

Лёша мне помахал. Неловко — как машут люди, которые не привыкли махать: рука поднялась, не знала, что делать дальше, и опустилась. Я помахал в ответ, тоже не очень привыкший. Дверь закрылась. На стойке остались два бокала с остатком корицы и дыма.

Ольга подошла сзади и положила мне ладонь на плечо. Просто положила и оставила — тёплую, рабочую ладонь, которой только что подавали орешки и сверяли кассу. Мы постояли так, глядя на дверь, за которой уехало одно недосказанное, и на пустые бокалы, которые ждали мытья.

— Две гостьи за выходные, — сказала Ольга. — Одна вернула долг, другая вернула жест.

— И обе ушли с чистой кассой, — сказал я.

— Это потому что у нас хороший бар, — сказала она и пошла мыть бокалы.

Я остался за стойкой. Воскресенье шло к вечеру, старики над чаем договорились до конца, снег за окном посерел, готовясь стать ночью. Я взял бокалы Алисы и Лёши и подумал, что работа моя в сущности простая: налить, выслушать, не мешать. Иногда ещё — отодвинуть стул. Иногда — сказать честно. Редко, очень редко — дождаться, когда кто-то сам возьмёт тебя за руку, и убедиться, что ничего не поменялось.

Ничего не поменялось. Я смыл остатки, вытер стойку и стал ждать вечерних гостей.

Глава 21

Михалыч позвонил в понедельник, ближе к обеду, когда я дома собирал ящик с выездным барным инвентарём и думал, что день обещает быть скучным, как инструкция на коробке.

— Распутин, — сказал он без приветствия. — В среду Тимур с Катей уезжают. В Питер, как договаривались. Завтра вечером ужинаем у меня. Только свои. Будь.

Не «приходи, если сможешь». Будь. Я уже открыл рот сказать, что у меня вторник и среда в расписании — после эфира мне подкинули смен, и я честно эти смены отрабатывал, — но Михалыч, видимо, услышал паузу и опередил:

— Про смену твою знаю. Не исчезай с назначенной — я так не договариваюсь. Реши сам.

И отключился.

Решил сам я быстро. Ольга выслушала и согласилась выйти во вторник дополнительно. Соколова подтвердила замену и предупредила, что четверг всё равно за нами обоими. За лишний выход с Ольгой рассчитаемся отдельно. Гоги, узнав, куда и зачем я отпрашиваюсь, перестал делать вид, что ему всё равно.

— У Михалыча проводы? — Он повертел в руках полотенце. — Скажешь — стол от меня. Повар придёт, всё сделает. Хачапури, хинкали, сациви. Чтобы не стыдно было.

— Гоги, там «только свои».

— Повар — не гость. Повар — уважение. — Он сказал это так, что спорить не вышло.

Во вторник к вечеру подморозило. Снег лежал вдоль дорог серыми отвалами, хрустел под подошвами. Я добирался в район Михалыча на такси, и водитель, услышав адрес, покосился на меня в зеркало, но ничего не спросил. Умный человек.

Дом я представлял себе примерно таким, каким он и оказался: кирпичный, добротный, без дворцовых глупостей, за высоким забором. У ворот меня встретил парень в тёплой куртке — не тот, что тогда, на Лесной, но с той же привычкой смотреть чуть правее твоего лица, — проверил по списку, позвонил, и только потом калитка открылась. Охрана никуда не делась. Просто дома у Михалыча она вела себя тихо, как приличная прислуга: присутствует, но не дышит в спину.

Во дворе расчищенные дорожки, старая груша в снегу, собачья будка, из которой на меня посмотрел пёс с мордой сторожевого профсоюза и лаять не стал — видимо, я был в списке даже у него.

Михалыч открыл сам. В свитере. Без пиджака, без баса, которым он обычно давил пространство вокруг себя. Просто грузный пожилой человек с большими руками, который сказал:

— Заходи. Разувайся. Тапки там.

И вот это «тапки там» сделало со мной больше, чем все его ресторанные речи вместе взятые.

Дом внутри был тёплый и жилой — не музей, не показуха. Дерево, книги, на подоконнике герань, которую явно не дизайнер ставил. Пахло так, что я на секунду закрыл глаза: тесто с сыром, специи, что-то тушёное. Повар от Гоги — худой, молчаливый, с удивительно спокойными руками — хозяйничал на кухне, как у себя, и Гоги был прав: это было уважение, а не обслуживание.

За столом уже сидели все. Тимур и Катя — рядом, и у обоих вид людей, которые завтра уезжают: чуть подрагивает свет в глазах, как у лампы перед скачком напряжения. Профессор в своём вечном твидовом пиджаке, очки, выправка — дома у Михалыча он выглядел человеком, который зашёл к старому знакомому и разрешил себе сесть прямо, но расслабленно. Армен Возрикович разливал по стаканам вино из глиняного кувшина — ещё два кувшина стояли в ряд у его локтя, как маленькая вернисажная выставка.

— Дмитрий! Садись, садись. Вино моё, кувшины мои, — он постучал по глине, и она отозвалась глухо и честно. — Алкоголь чистый. С накладными, если кто не верит!

— Верим, Армен Возрикович. Куда мы денемся.

Михалыч сел во главе стола. Место хозяина, место главы — как ни назови. Но охраны рядом не было, баса не было, и наколка на пальцах — синяя, старая, выцветшая — лежала на скатерти рядом с вилкой, как вещь, которую не прячут у себя дома. «ГАЛЯ». Я сел сбоку, куда указали. Гость. Не ведущий, не тамада, не человек с микрофоном. Гость.

Тимур мне кивнул через стол — коротко, по-свойски, как кивают человеку, который уже ничего не должен доказывать. Катя улыбнулась и спросила, как «Парус», и выслушала ответ не из вежливости: она умела слушать так, что хотелось рассказывать дальше. Я рассказал про новое меню Гоги, про то, что повара его к нам теперь ходят с гордостью послов, и Армен тут же поддакнул, что «нормальная кухня — это дипломатия, Дмитрий, ты ешь — и уже друзья».

Профессор разглядывал кувшин Армена с интересом человека, который оценивает незнакомую методику.

— Глина, — сказал он. — Правильно. Стекло вино наряжает, а глина хранит.

— Вот! — Армен поднял палец. — Профессор понимает. Стекло — витрина. Глина — подвал.

Первый тост был Михалыча. Короткий, без надрыва: «За тех, кто уезжает. Чтобы приезжали». Выпили. Хачапури повар вынес ещё дымящиеся, с корочкой, которая трескалась под ножом, как тонкий лёд на луже. Тимур отрезал кусок, подумал и положил половину на тарелку Кати — не глядя, привычным движением. Я заметил, что Михалыч это тоже заметил. И ничего не сказал. Просто ел дальше, но челюсть у него разжалась.

Первый кувшин ушёл на разговор об отъезде. Катя рассказывала, что сняли квартиру у знакомых знакомых, на Петроградке, что окна выходят во двор-колодец и она уже придумала, куда поставит стол. Тимур сказал, что первые три месяца будет «играть где придётся и писать ночами», и сказал это так, будто ему пообещали праздник, а не три месяца безденежья. Профессор слушал дочь и не перебивал — только один раз, когда Катя упомянула, что устроится «куда-нибудь», он поднял палец и сказал:

— Никуда-нибудь. У тебя профессия. — И, помолчав, добавил: — Но сначала — поселиться. Обжиться. Порядок важен.