Тяга поднялась по стволу.

Огни на ярусах гасли снизу вверх: четвёртый, третий, второй, первый. Под навесом заскрипел и встал ворот. Двое демонов, крутивших его, сели на землю, хватаясь за грудь, и цепь, лишившись хода, дёрнулась. Клеть с забойщиками повисла посреди ствола в темноте. Из неё полезли наверх по цепи, цепляясь когтями за звенья.

Начальник шахты стоял во дворе у кучи свежей руды. Жилистый, на голову ниже любого из караула, с костяными пластинами вместо левого уха. Утром эту кучу подняли с третьего яруса, лучшую за месяц, рыжую, с серебром на изломе. Сейчас начальник шахты держал в ладони кусок и смотрел, как серебро в нём гаснет. Рыжий цвет выцвел до бурого, бурый до серого. Кусок в ладони стал легче.

Всю жизнь он провёл у руды. Различал жилу по звуку кирки и по запаху пыли. Начальник шахты провёл когтем по серому излому и промолчал.

Из ствола вываливались забойщики, серые от пыли, с пустыми бурдюками.

— Бездна! — заорал кто-то, едва перевалившись через решётку. — Бездна проснулась!

Толпа качнулась к ограде, туда, где из темноты ещё лезли свои. Караул встал перед решёткой и упёр древки, сдерживая напор, чтобы висевшие на цепи не полетели обратно вниз.

— Держать! — рявкнул начальник караула. — Кто полезет к решётке, сам туда отправится!

Начальник караула держал фонарь на длинном древке поперёк груди, когда у него подогнулись колени. Тянуло из него самого. Здесь, наверху, у самого ствола, где жила никогда не просыпалась.

В тот день, когда владыка прорывал печать над провалом, он нёс караул у плавильни. Помнил чёрное пламя без света и голубое небо в разрыве. Тогда на тропе погасли только факелы, один за другим, и он думал, что сильнее ничего не бывает.

Сейчас гасла шахта. Вся, до самого дна.

Обломанный рог качнулся, когда начальник караула мотнул головой. Он перехватил древко крепче, но заставить себя заглянуть в ствол так и не смог.

В море души серая сфера рванулась в третий раз. Край её прошёл мимо Второго моря, мимо багровой воды с фиолетовым отсветом, и ушёл дальше, под самые стены, где письмена светили уже издалека. Дальнего края больше не было видно.

Тяга стихла.

* * *

Море Пустоты стояло полное до краёв, серое и тяжёлое, без единой волны.

Воронка в груди Ива провернулась в последний раз и закрылась. Пустота затянула пробоину изнутри, и края сошлись над серым. На груди не осталось даже шрама.

Тело не шевелилось.

Во Дворце снова стояла тишина. Недавно в ней было горе. Теперь в ней затаили дыхание.

Дина сидела не шевелясь, и только золотистые глаза не отрывались от моря. Зато Вульфрам, который первым приготовился хоронить, не выдержал. Шагнул к краю ступени и сердито откашлялся.

— Хозяин, — позвал он вполголоса. — Ну же. Хозяин.

Тум.

Толчок прошёл по телу и ушёл в камень, через пол кельи, по штрекам и вверх по стволу. Пол дрогнул под ногами младшего ловчего, и тот споткнулся на бегу в левой штольне. У ствола забойщики разом смолкли и уставились себе под ноги.

* * *

Сначала в темноте проступило окно.

Синий прямоугольник висел перед глазами, и строки на нём проявлялись медленно, одна за другой.

Поздравляем! Заложение Третьего Моря завершено: Море Пустоты.

Ступень культивации: Заложение Основ (Пик).

Пик. Садился я в этой келье на среднем этапе второй ступени. Встану на пике, одним шагом. Правда, шагнуть пришлось через собственную смерть, но это уже мелочи.

Грудь поднялась сама, без спроса. Пыльный воздух продрал горло, и я закашлялся. Лучший кашель в моей жизни.

Сердце стучало упрямо, без единого сбоя.

Я опустился внутрь, и меня тут же сбили с ног.

Дина врезалась мне в живот с разбегу, всей тушей. Мы покатились по дну: она сверху, я снизу, панцирь колотил меня по подбородку. Из розовых ноздрей рвалось такое сопение, что перевода не требовалось. Обида пополам с восторгом, и если я ещё раз так сделаю, меня укусят.

— Всё, всё, малышка. Я тут.

Дина боднула меня в грудь, потом ещё раз. Затем улеглась сверху всем весом, чтобы я точно никуда больше не делся.

Над нами выросла фигура Вульфрама. Старик сложил руки на груди, и угли в его глазницах тлели особенно сердито.

— Чуть не похоронил тебя, паршивец, — сказал он. — Я уже прикидывал, как этой кастрюле объяснять, куда ты подевался. Больше так не делай. Слышишь? Никогда.

— Слышу.

— Ничего ты не слышишь, — старик отвернулся и пожевал губами. — Пик второй ступени. В твои-то годы, да ещё после того, как сам себя прикончил. Поздравляю, хозяин. Я-то думал, после собственной смерти меня уже ничем не удивишь.

Дина согласно засопела мне в ухо, но слезать не подумала.

Я выбрался из-под неё и наконец огляделся.

Серая гладь начиналась прямо у моих ног и уходила вдаль, к стенам и дальше, туда, где стен уже было не разглядеть. Первое море синело у её кромки, Второе багровело чуть поодаль, и оба выглядели прудами на берегу озера. Совсем недавно здесь крутился зародыш в рост человека, крошка рядом с ними. Теперь крошками стали они.

Ох ни хрена ж себе.

Я пошёл вдоль кромки. Шёл долго, а край всё не кончался, только бледнел и таял в серой дымке.

Если Третье такое, каким будет Четвёртое? И куда я его дену? Пристраивать к морю души ещё одно крыло?

Я присел у кромки и тронул море волей. Легонько, на пробу.

Море откликнулось. У моих пальцев поднялась волна и покатилась прочь, медленная и тяжёлая, пока не ушла туда, куда уже не доставал взгляд. В келье пыль на полу дрогнула, а остатки дымки у свода разом подались ко мне.

Слушается. Целое море, и слушается.

Тёмная струя к письменам бежала по-прежнему, теперь толщиной в руку. Кольца на стенах вращались, искры перебегали по ним волнами, и строки светились до самого свода ярче, чем я помнил. Система брала своё, как и раньше. Только море от этого не мелело. Я смотрел на кромку минуту, другую, а она стояла на месте.

Запас. Впервые с тех пор, как я зажёг письмена своей Пустотой, у меня остаётся запас.

Я вернулся в тело.

Тощие ноги в протёртых штанах торчали из серых клочьев рубахи. Из клочьев на колени выпали золотой ярлык Варгота и креманка, в которой соус ссохся в чёрную корку. Я сунул их за пояс штанов и поднял правую руку.

Ту самую, что висела плетью после ямы. Повернул кисть, сжал кулак. Ни прострела от кисти до плеча, ни жжения в локте. Каналы были целы и гладки, и о Дагре напоминала разве что память.

И сила. Её было столько, что ткни в стену, и палец уйдёт в камень. А сам он по-прежнему кожа да кости.

Скелет, набитый силой под завязку. Хоть детей пугай.

Келья, которую я выжег вдоль рыжей жилы, стала серой. Жила над входом выцвела, серебряных прожилок в ней не осталось. Дымка, висевшая в тупике так густо, что факел был лишним, поредела до мутной взвеси.

Последняя полоса металла лежала у стены, где я её оставил. Я поднял её. Серебристая рябь по ней больше не бежала. Тусклое лёгкое железо, ничего особенного. Пустой металл мне ни к чему, и я бросил полосу обратно к стене. Полосы в отцовском перстне я проверил тут же. По ним рябь шла как прежде.

Хоть эти уцелели.

Выходит, прорываясь, я выпил Пустоту и из металла. Руда в стенах мертва.

— Досуха, — проворчал Вульфрам. — Жилу за жилой. Попадись ты моим рудознатцам, они бы тебя в горн сунули.

Так уже было. Озеро под поселением, из которого я когда-то вытянул Первое море. Безмолвный Исток с треснувшим кругом. Теперь шахта.