— Добрый вечер, господа.

— Бриггс, — сказал Морган так, будто представлял старого знакомого. — Он здесь дольше, чем все остальные, вместе взятые.

— Не дольше камина, сэр.

Эшфорд сел ближе к огню.

— Sidecar. Без сахара по краю.

Бриггс кивнул.

— У нас редко просят без сахара, сэр.

— Значит, я испорчу вам статистику.

— Статистику, сэр, портят обычно мистер Морган.

Американец рассмеялся и хлопнул ладонью по стойке.

— Вот. За четыре дня я добился от него ровно двух шуток. Вы получили вторую бесплатно.

Элеанор села в кресло у окна и наконец сняла шаль с плеч.

— Виски, пожалуйста. Немного.

Бриггс занялся стаканами.

Из глубины дома доносился рояль.

Ричард играл негромко, без всякой системы. Несколько тактов, пауза, снова начало. Иногда мелодия почти собиралась во что-то целое, потом рассыпалась и начиналась заново.

— Он так весь вечер, — сказала Элеанор.

— Ему мешают, — ответил Эшфорд.

— Кто?

— Не знаю. Люди обычно так играют, когда пытаются что-то вспомнить, а вспоминается не то.

Морган взял свой стакан.

— В Нью-Йорке за такое снижают арендную плату.

— В Англии повышают, — сказал Бриггс.

Морган посмотрел на него почти с уважением.

— Три.

Некоторое время они молчали.

Дождь по-прежнему шел. Иногда ветер бросал его в окна целыми пригоршнями, и тогда стекло отзывалось коротким сухим стуком.

Эшфорд попробовал коктейль. Слишком хороший для отеля, в котором редко просят без сахара.

— Мистер Морган, — сказал он.

— Слушаю.

— Вы сказали, что получили письмо.

Морган повернул стакан на стойке.

— Сказал.

— Не обязательно отвечать.

— Я знаю. — Он подумал. — В том-то и дело, что я не понимаю, почему не хочу отвечать.

Элеанор подняла глаза, но промолчала.

— Письмо было вежливое, — сказал Морган. — Очень вежливое. Так пишут человеку, которого никогда не видели, но о котором навели справки.

— Вас приглашали отдохнуть?

— Меня приглашали приехать. Это не одно и то же.

Он отпил виски.

— Я двадцать лет читаю чужие письма по работе. Люди почти всегда сообщают больше, чем собираются. Рэйвенкрофт написал шесть строк, и ни в одной из них не было слова «отдых». Зато было слово «наконец».

— Наконец? — переспросила Элеанор.

— «Полагаю, мы наконец сможем поговорить». — Морган пожал плечами. — Мы с ним никогда не разговаривали. Ни разу в жизни. Как можно поговорить наконец, если раньше не начинали?

Эшфорд смотрел в огонь. Он подумал о собственном письме и о последней его строке.

Сэр Эдмунд, судя по всему, умел писать очень короткие письма, после которых люди садились в машину и ехали триста миль под дождем.

— Чем вы занимаетесь? — спросил он.

— Страхование. Нью-йоркская компания, лондонское отделение. Крупные риски. — Морган усмехнулся. — Звучит скучно, и это правда. Но иногда после войны попадаются вещи, которые мы застраховали до нее. И которых больше нет.

— Или которые есть, но не там, где были, — сказала Элеанор.

— Вы разговаривали с мадам Дюваль.

— Я разговариваю со всеми. Это моя работа.

— И что она вам сказала?

— Что англичане очень уважают собственность. — Элеанор чуть улыбнулась. — И что во время войны это уважение стало избирательным.

— Она сказала это по-английски или по-французски?

— По-английски. По-французски она сказала другое, но я не поняла.

Бриггс молча долил Моргану виски и отошел к дальнему концу стойки, где начал протирать и без того чистые стаканы.

Хорошая прислуга, отметил Эшфорд, умеет уходить, не выходя из комнаты.

— А вы, мисс Блейк? — спросил он. — Вас тоже пригласили письмом?

— Меня пригласили телеграммой. Это дешевле, а я всего лишь журналист.

— И вам предложили написать историю отеля.

— Мне предложили написать историю дома. Разница есть.

— Какая?

Элеанор поставила стакан на подоконник.

— Отель существует двадцать три года. Дом — двести с лишним. Мне сказали, что материалы предоставят.

— Предоставили?

— Книги гостей за двадцатые и тридцатые. Счета. Две коробки фотографий. — Она помолчала. — Все, что относится к сорок первому и позже, «пока не подготовлено».

— Кем не подготовлено?

— Хороший вопрос. Я задавала его дважды. Сэр Эдмунд оба раза отвечал одинаково.

— «Завтра»? — предположил Эшфорд.

Элеанор посмотрела на него внимательно.

— Именно.

Морган хмыкнул.

— У этого человека одно слово на всех.

— И все-таки вы приехали, — сказал Эшфорд.

— Конечно, приехала. — Она пожала плечами. — Мне двадцать девять лет, я пишу о деревенских выставках цветов, и человек с таким именем предлагает мне двести лет истории. Я бы приехала, даже если бы мне пообещали одни счета за уголь.

— А фотография в салоне?

— Вот она как раз подготовлена. Висит на стене, и на ней стоит дата.

— Вы спрашивали, кто на ней?

— Спрашивала Уиткомба.

— И?

— Он назвал четверых. Все четверо — местные и все давно умерли. — Элеанор посмотрела на свои руки. — На снимке одиннадцать человек.

Морган поставил стакан.

— Мне начинает нравиться этот дом.

— Мне тоже, — сказала Элеанор. — И это меня беспокоит.

Эшфорд ничего не сказал. Он думал о том, что за этот вечер услышал уже три разные причины, по которым люди оказались в Блэкмире в середине ноября, и все три вели в одну сторону.

Назад.

— А вас? — спросила Элеанор.

— Что меня?

— Вас чем позвали?

— Дурной погодой и хорошим ужином.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился Эшфорд. — Но он звучит лучше, чем настоящий.

Она не стала настаивать. Ему это нравилось в ней все больше.

Дверь из холла открылась.

Вошел Уиткомб — без спешки, как человек, у которого в списке еще семь пунктов и все они успеются.

— Прошу прощения, господа. Бриггс, бар закрываем в половине одиннадцатого, как обычно.

— Понял, сэр.

Морган обернулся.

— Уиткомб, скажите честно. Вы вообще спите?

— Разумеется, сэр. По расписанию.

Он уже собирался выйти, но Эшфорд поднял руку.

— Один вопрос.

— Да, сэр?

— Одиннадцатое место за столом.

Уиткомб остановился.

— Сэр Эдмунд ожидал гостя.

— Сегодня?

— К ужину. — Управляющий помолчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы решить, сколько именно сказать. — Комната приготовлена со среды.

— Значит, его ждали давно.

— Комнату готовят один раз, сэр. Ждут дольше.

Элеанор повернулась в кресле.

— Он не приехал из-за дороги?

— Возможно, миледи… прошу прощения. Мисс Блейк.

— Ничего.

— У Блэк-Бек вода поднялась еще днем. Беккет ездил смотреть после обеда. Проехать можно, но не всякому и не всякой машине.

— А телефон? — спросил Морган.

— Телефон работает, сэр. Никто не звонил.

— И это вас не тревожит?

Уиткомб посмотрел на него совершенно спокойно.

— Меня тревожит холодный суп, сэр. Все остальное обычно решается само.

Он вышел.

Морган покачал головой.

— Однажды я его дожму.

— Не дожмете, — сказала Элеанор.

— Почему?

— Потому что он вас любит. Иначе он бы вам не отвечал.

Эшфорд достал карманные часы. Десять минут десятого. Маленькие часы над стойкой показывали четверть десятого. Все как всегда. Он убрал часы обратно.

Рояль в салоне на несколько секунд стал громче, потом снова стих.

— Он играет уже полчаса одно и то же, — заметил Морган.

— Двадцать минут, — сказал Эшфорд.

— Вы считали?

— Нет. Просто слышал.

В коридоре раздались шаги.

Эшфорд узнал их не сразу — ковер съедал половину звука, — но походка была ровной и неторопливой, и человек остановился в дверях, прежде чем войти.

— Доктор, — сказал Морган. — А говорили, что рано встаете.

Доктор Хейл стоял в проеме, все еще в вечернем костюме, только без галстука.