Кэрри Миллер жила в маленьком закрытом поселке на Мидоу-роуд. Перед воротами толпилось, наверное, человек двадцать. Вдоль тротуара выстроились фургоны новостных каналов, но в толпе были не только репортеры. Пять или шесть человек стояли с плакатами в руках. Они что-то скандировали. Я чуть опустил стекло, чтобы лучше слышать.

– ВИ-НОВ-НА, ВИ-НОВ-НА!

– СУ-КА, СУ-КА, СУ-КА!

– ВИ-НОВ-НА, ВИ-НОВ-НА!

– СУ-КА, СУ-КА, СУ-КА!

Плакаты были лишь немногим лучше. Блок посигналила, и репортеры и пикетчики обернулись, чтобы посмотреть на нас. Я прикрыл лицо рукой. Толпа расступилась. Когда за нами остановился «Мерседес» Отто, половинки ворот разъехались по сторонам.

Как только собравшиеся увидели его машину, на телекамерах зажглись огоньки, а скандирование стало громче. Во время досудебных слушаний Отто регулярно представал перед телекамерами и фотообъективами, и было хорошо известно, кого он представляет в суде. Все сгрудились вокруг его машины. Одна из протестующих, тетка с толстым розовым шарфом на шее, плюнула на ветровое стекло «Мерседеса». Отто включил дворники и проследовал за нами за ворота, медленно – стараясь случайно не задавить какого-нибудь пикетчика или репортера.

– Господи, туго же ей приходится, – заметил я.

– Отто сказал мне, что Кэрри уже едва держится. Ей сотни раз угрожали смертью, а в прошлом месяце она получила письмо, подписанное всеми соседями, которые требовали от нее немедленно съехать.

Дома в этом районе были разных размеров, хотя определение «особняк», на мой взгляд, подходило к любому из них. Посмотрев на один из таких домов, с бассейном сбоку, Гарри восхищенно присвистнул. Тем не менее для некоторых здешних обитателей это была самая бедная часть Олд-Уэстбери. Сюда переехали обладатели старых нью-йоркских денег, которым требовались шикарные усадьбы с прилегающими угодьями и садами, – Вандербильты, Фиппсы, Уитни, Дюпоны и прочая подобная публика, у которой денег было больше, чем здравого смысла. Которые построили здесь величественные дворцы на двадцать спален, выглядевшие так, будто их сдернули с фундамента где-нибудь в патриархальной сельской Англии – не исключено, что и прямо с нетрезвым лордом внутри, – и бережно опустили на просторах Олд-Уэстбери. Дома на этой стороне были довольно скромными по сравнению с такими дворцами, хотя лично я все равно не мог бы позволить себе нечто подобное – даже если б мне крупно повезло в лотерею.

Блок остановила «Гранд Чероки» возле кирпичного дома в колониальном стиле, с красной входной дверью. Выбрались мы из машины как раз в тот момент, когда Отто припарковал свой «Мерседес» прямо позади нас. Я воспользовался случаем, чтобы полюбоваться окрестностями. Дома были расположены на большом расстоянии друг от друга, а лужайки размером с футбольное поле создавали ощущение еще большего расстояния и простора. За домом Кэрри Миллер шелестела листвой небольшая роща из дубов и буковых деревьев.

Отто склонился над своей машиной, осматривая краску. С одного бока по кузову тянулась глубокая царапина.

– Выглядит не лучшим образом, – заметил я.

– Да плевать. Это уже третий раз за месяц. И это ничто по сравнению с тем, с чем приходится иметь дело Кэрри. Она здесь почти как в тюрьме. Репортеры и пикетчики обычно расходятся по домам около десяти, когда по-настоящему холодает. Так что я назначаю свои встречи на шесть утра или после десяти вечера, когда у ворот никого нет.

– Как Кэрри со всем этим справляется? – спросил я.

Отто на секунду опустил голову, а когда опять посмотрел на меня, я увидел ответ, написанный у него на лице.

– Первые две недели она едва могла говорить. Все время плакала. У нее пропал голос. Я позвонил врачу, и он дал ей какие-то таблетки, которые практически вырубили ее на несколько дней. После этого она обрела способность говорить. Таблетки лишь притупили все это на какое-то время. Она была просто опустошена, Эдди, по всем статьям. Всеми преданная, оставшаяся в полном одиночестве, ненавидимая всей страной, обвиняемая в многочисленных убийствах – знаете, в какой-то момент я подумал, что она просто сдастся. Мне приходилось выдавать ей лекарства каждый день. Я просто боялся оставить целый флакон. Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

– Но она все еще здесь. Кэрри сильная, и у нее есть причины жить дальше. Она хочет, чтобы люди знали, что она невиновна. В некотором смысле, я думаю, как раз этот суд и удерживает ее на плаву. Она хочет бороться. Но какие бы силы у нее ни были, они уже начинают покидать ее. Сейчас, в самом преддверии слушания, напряжение вернулось. Сами увидите.

– А что вы сами-то о ней думаете? Только честно?

– Я вспоминаю свой первый месяц на юридическом. Ты читаешь судебные дела и знаешь, что закон способен творить чудеса, но столь же легко он может и погубить ни в чем не повинных людей. Вообще-то, ужасная штука – правосудие. Кэрри напомнила мне об этом. И как раз поэтому вы сейчас здесь. Вы гораздо лучший судебный адвокат, чем я, и я не хочу, чтобы студенты-юристы через двадцать лет читали о ее деле и разбирали по косточкам, как я ее подвел.

Даже несмотря на свой тысячедолларовый костюм, шикарную машину и всю ту власть и деньги, которые Отто собой воплощал, в тот момент он был полон страха. Страха подвести Кэрри. Вот что способна сделать с вами судебная практика. Вообще-то, вам и следует бояться. Это хороший знак. Это означает, что вам не все равно, и это говорит о том, что вы будете достойно выполнять свою работу и станете бороться до последнего. Адвокатов особо заботят судьбы невиновных клиентов. Тех, кому требуется, чтобы система работала без сбоев. Именно из-за таких дел мы не спим по ночам, обливаясь холодным по́том. Отто впервые попробовал себя в подобной ипостаси.

– Я знаю, что вы не подведете ее, Эдди, – сказал он, после чего повел нас по дорожке, выложенной мраморной плиткой.

Мы последовали за ним, и к тому времени, как добрались до входа, дверь уже открыла женщина, в которой я узнал Кэрри Миллер. Когда я впервые увидел ее фотографию в новостях, она выходила из здания суда на Сентер-стрит, 100, под градом вопросов репортеров и вспышек фотокамер. Картина была вроде знакомая, но на этой фотографии все было по-другому. Мне уже не раз доводилось выводить клиентов из того же здания в схожих обстоятельствах, при повышенном внимании прессы. Обычно мои клиенты пониже нахлобучивали шляпу или даже накидывали пальто на голову, не желая, чтобы их образ был запечатлен в этот крайне драматический момент, когда они наиболее уязвимы.

Однако Кэрри Миллер в темно-синем деловом костюме решительно проталкивалась сквозь толпу репортеров с гордо поднятым подбородком. В глазах у нее была решимость. Наверное, как раз из-за этой ее уверенности в себе репортеры расступились, чтобы пропустить ее к ожидавшей машине. В движениях Кэрри, во взгляде ее ощущалось что-то собранное и уравновешенное – что-то граничащее с изяществом.

Теперь, когда она стояла у своей входной двери, всего этого как не бывало. Какой бы образ ей ни посоветовали принять для СМИ, в реальности все было совсем не так.

На ней были фиолетовые джинсы и черная футболка. Она едва могла поднять голову, чтобы посмотреть на Отто. Плечи у нее поникли, руки судорожно обхватывали хрупкое тело, а глаза были устремлены в пол, и лишь иногда она с большим усилием поднимала взгляд. Кожа у нее на шее покрылась красными пятнами и следами от ногтей, а уголки рта были опущены. Казалось, будто какая-то стихийная сила притягивает ее все ниже и ниже, в самую глубь земли. Даже ее темные волосы поредели, и кое-где в них предательски проблескивала седина.

– Кэрри, это адвокаты, о которых я тебе рассказывал, со своей командой в полном составе. Мисс Кейт Брукс, Гарри Форд, их следователь мисс Блок, а это…

– Эдди Флинн, – произнесла она, пристально глядя на меня.

Я видел напряжение и потерю в этих зеленых глазах, налитых кровью.

– Прошу вас, заходите, – сказала Кэрри, после чего повернулась, чтобы проводить нас внутрь.