Новые научные открытия всегда оказывают влияние на искусство и гуманитарные науки, потому что, как утверждает немецкий ученый и медик Георг Рихард Левин, наука – это «влиятельная сила, формирующая и перестраивающая то, как организовано общество, как живут люди, и то, как они думают и представляют». Когда в какой-либо области науки делается открытие, событие нередко побуждает теологов, философов, поэтов и романистов поразмышлять над собой. Теолог, естественно, задумывается о религиозном подтексте этого и задается вопросом, соотносится ли оно с библейскими знаниями, предполагает ли оно и существование Бога или представляет угрозу авторитету Церкви. Философ и поэт мыслят о более широком значении этого явления и задаются вопросом, насколько оно повлияет на то, как люди воспринимают мир, природу и реальность. Романист или автор рассказов принимает во внимание все эти вопросы и исследует их в форме художественной литературы, делая вымышленных персонажей ответчиками за возможные последствия открытий. Да, с самых ранних веков художественный вымысел был тесно и естественно переплетен с техникой и наукой. Даже в древних мифах и историях разных культур встречаются описания своего рода ученых – алхимиков, знахарей, – а также их изобретений, экспериментов или практик. Помимо размышлений о возможных научных и технологических достижениях эти мифы и истории также показывают реакцию на новые технологии, знания и изобретения, а также отношение к ним широких масс. Древние мифы, отражающие глубокую тревогу по поводу наших взаимоотношений с миром природы, – ящик Пандоры, добыча огня Прометеем, позже образ Фауста, все еще пронизывающий современную мысль во многих обличьях, – вновь оживают в умах людей, когда появляются новые знания, угрожающие гармонии Вселенной, человеку и человеческому Богу.

С появлением новых наук и технологий возникли и новые проблемы – в частности опасение зайти слишком далеко и нарушить баланс между наукой и религией (или этикой). Потому что наука влияет, конечно, еще и на этику. Следовательно, по мере того как научные знания становились все более обширными, массы – все более просвещенными, а фигура ученого – все более угрожающей, страх перед наукой и учеными в конце концов материализовался в форме рассказов о «безумных ученых» в литературе XIX–XX веков.

«Безумен» этот усредненный ученый, конечно, не потому (или не обязательно потому), что он душевнобольной. Злых гениев повадились называть так, потому что их устремления выходят за рамки «здравого» ума и они одержимы наукой, что делает их безразличными к другим аспектам жизни. Эта одержимость в сочетании с их исключительным интеллектом вызывает конфликт между их научными устремлениями и морально приемлемой практикой того времени. Так, немецкий профессор социологии Петер Вайнгарт в статье «Властолюбивые маньяки» называет безумными ученых, нарушающих этические границы, чтобы заполучить запрещенные знания и славу. Это объясняет, почему имена вымышленных «безумных» ученых все еще появляются в статьях или новостях, в которых освещают спорные научные разработки, такие как клонирование или генная инженерия. Следовательно, ученые в литературе необязательно являются безумными в клиническом смысле, хотя у большинства из них иногда проявляются признаки невротического поведения – симптом их боязни потерпеть неудачу и быть разоблаченными. Что важно во всех историях о безумных ученых, так это моральное разложение последних, а не их патологическое состояние.

В этом смысле эпитет «безумный» имеет куда более близкое значение к термину Чезаре Ломброзо «моральное помешательство», ставшему популярным в конце XIX века. По словам Ломброзо, «есть случаи, когда безумие – это простая преступная склонность, отсутствие какого-либо чувства морали, и <..> в области моральных качеств аналогия между преступниками и морально ненормальными неоспорима». В дополнение Ломброзо утверждает, что «все морально ненормальные, даже те, кто предстают здравомыслящими, действуют из тщеславия и совершают поступки, ведущие к абсурдным противоречиям». Почти все современные вымышленные безумные ученые обладают этими чертами, а значит, их безумие может быть расценено как моральное преступление.

Моральные преступники, представленные в произведениях в настоящей книге, очень различаются (по крайней мере, в том, как их изображают писатели), но нечто вневременное, некий фактор генезиса, сплетает это многообразие в одну зловещую сеть. Конечно, доктор Моро стоит особняком – это, как и Виктор Франкенштейн, образ в чем-то философский, вневременной. Один из самых известных русскоязычному читателю романов английского писателя-классика «Остров доктора Моро» увидел свет в 1896 году, когда фантастика только лишь начинала формироваться как отдельный жанр. Несмотря на то, что прошло уже больше ста лет с момента публикации, он до сих пор сохраняет актуальность. Уэллс был в принципе хорошо известен способностью выдавать «долгоиграющие» истории, интересные читателям и теперь – несмотря на то, что основной сюжет произведений знаком многим. В «Острове…» самое поразительное то, что простая на первый взгляд история, основанная на переработке в те годы уже классического «Франкенштейна», полна разнообразных скрытых смыслов, хотел того автор или нет. Например, один из них – в том, что упрощение и единообразие (равно как и очень упорно насаждаемое и поощряемое многообразие – вторая крайность) не всегда приводят к созданию чего-то хорошего. Из массы самых разных существ, неповторимых изначально, Моро конструирует недолго живущих уродцев, вроде бы считая, что тут есть благой порыв, но огульно признаваясь главному герою Прендику в том, что ему просто интересно посмотреть, как много мук в Доме Боли может пережить тот или иной индивид. Никогда ничего не объяснять и не держать ответа за свои поступки – это манящая доктора карьера Бога (ибо пути Господни неисповедимы), но, по Уэллсу, желание человека стать Богом, может, и не должно караться смертью, но чаще всего все же карается. Просто вот так действуют Законы (не физические, а метафизические) в нашей отдельно взятой ячейке Вселенной. Можно ли ускользнуть от ответственности? У Моро – не выходит.

Идаев в «Острове гориллоидов», конечно же, прямой наследник угрюмого британца-островитянина-вивисектора. Даже на уровне отдельных тропов (спаивание зверолюдей как способ освобождения их разрушительного потенциала) роман русского ученого западному коллеге вторит; и все же это достаточно самобытное произведение, на все сто процентов революционное, как и роман Конрада Лоэле. Мотив искусственно созданных автоматонов или даже человекоподобных существ, способных выполнять определенные рутинные или опасные задания более эффективно, экономно и, как правило, лучше – одна из стандартных тем антиутопической литературы XX века. Так почему бы не повысить ставки, сделав этих самых искусственных людей орудием революционного возмездия против бездушной диктатуры элитизма и наживы? У Фортунатова особо деятельный ученый с недостаточной моральностью – слепое орудие в руках безжалостного милитариста Ленуара. А вот у Лоэле Цюллингер – фактически антигерой-одиночка, персонаж, предстающий полным изъянов с первых страниц, мало подходящий на роль самозваного бога. Шутка ли, Цюллингер – злой, ограниченный, мстительный алкоголик. Но только такой персонаж в обществе абсолютно бесчеловечных сверхгерманцев оказывается заслуживающим венца героя-освободителя. И этот венец – будет ли он легок и долго ли продержится на голове того, кто его заслужил? Рассказать об этом, не выдавая слишком много из сюжета короткого романа, невозможно – так что пусть обо всем узнает сам читатель.