– Мадам, – умоляет она, – прошу вас, не дайте принести меня в жертву. И зачем, скажите на милость, подвергать сомнению любовь, что всю жизнь была моим крестом и мукой? – декламирует актриса, уже не высокомерная, капризная принцесса XVII века, а томная романтическая героиня, кроткое создание, угнетенное и смирившееся. В этом обличье она взывает к нежным музам чувства, подражая мелодрамам XIX столетия.
Вы ошибаетесь, ваше высочество. Ваша мимика не к месту. Вы вовсе не тот чувствительный персонаж, что мог бы привлечь внимание, скажем, Бальзака или Жорж Санд: они не заинтересовались вашей судьбой, усмотрев в ней отсутствие страсти. Вам бы не подошла даже роль какой-нибудь герцогини де Ланже[11], обладавшей по крайней мере смелостью заживо похоронить себя в монастыре. Вы скорее напоминаете некоторых наших современников, которые не знают, чего хотят, но хотят этого немедленно. Сбросьте свою мишуру и позвольте нам выдумать вас – хотя бы с долей правдоподобия.
Чувство Маргариты Луизы было собрано из вторичного сырья – из обломков неудовлетворенных амбиций. Эта девушка королевских кровей была лишена и роскоши, и статуса prima inter pares[12] – феодальной мечты, которой она всегда была одержима. Что-то цыганское витало в воздухе, которым она дышала, в воздухе двора деревенского, обедневшего и опозоренного: второй брак ее отца вызвал недовольство Людовика XIII, а Анна Австрийская так и не приняла у себя ее мать. В детстве ее все называли petite reine[13] как суженую молодого Людовика; наверняка она плакала, когда поняла, что Людовик ей не достанется. С тех пор она не знает покоя: неуемная живость выплескивается в скитания по деревням и лесам, в общение с путниками, браконьерами, manants[14], которым она из прихоти позволяет фамильярность, кто знает, насколько далеко заходя. За неимением лучшего зачитывается романами и путешествует по карте воображаемой Страны Нежности[15], организует балеты и спектакли, питается дешевым восхищением в ожидании чего-то более существенного. Чем туманнее ее судьба, тем выше она метит.
Со смертью Гастона она впадает в противоположную крайность: любая фрейлина кажется ей достойнее и счастливее ее. Покорная от отчаяния, готовая на любые уступки, она надеется лишь на своего покровителя, короля, ждет, что он найдет для нее достойного жениха; принц Тосканы представляется неожиданной удачей, и ее согласие – трепетное, искреннее. Но теперь слова матери вносят смятение в ее решимость подчиниться воле монарха. Как получить передышку, как добиться замены Козимо на кузена из Лотарингии? Допустим, это возможно, но правда ли, что он просит ее руки? И что за участь ждет жену такого принца пока еще без земель и без трона? Романтические грезы – это хорошо, но Маргарита Луиза знает, что значит нужда: отсутствие денег, платьев и драгоценностей. Стесненное положение Орлеанского дома научило ее расчету, умению предпочитать надежное зыбкому. На ее сомнения и вопросы мать лишь пожимает плечами и повторяет: не стоит лить слезы над разбитыми черепками, нужно было быть осмотрительнее, не соглашаться. В смятении Маргарита просит новой аудиенции, падает ниц, рыдает, целует руку самого грозного монарха Европы. Он холодно отвечает:
– Надо было думать раньше. Мое слово дано. Либо Тоскана, либо монастырь. – Потом улыбается и слегка похлопывает ее по щеке. – Успокойтесь, моя кузина, вы уже не ребенок. Вот, кстати, первый подарок от вашего жениха – восхитительный бриллиант.
И впрямь восхитительный. Из изящной коробочки выскользнул сверкающий перстень, и Маргарита, поддавшись порыву, тут же надела его на палец. Зачарованная, она то приближала, то отдаляла его от глаз – извечное движение женщин, плененных драгоценными камнями. Людовик наблюдал за ней с добродушно-ироничным удовлетворением. Аудиенция закончилась. Он встал.
– Прощайте, моя кузина. Наступил час Совета. – Дверь за ним закрылась, а мадемуазель замерла в глубоком протокольном реверансе.
Что теперь было решать, о чем думать? Ничего определенного. У нее кружилась голова, в теле чувствовалась крайняя слабость, словно ее сразила чудовищная сила, – а в глубине души появилось приятное чувство: она отделалась от всякой ответственности. Маргарита убрала кольцо в резную шкатулку с портретом жениха в центре: пухлые щеки, густые волосы, темные глаза – мужчина как мужчина. Она внезапно вышла из оцепенения, ясно и холодно рассуждая: сколько времени понадобится, чтобы кузен мог жениться на ней? Годы. Ее ждут мрачные годы немилости у короля, ссылка в провинциальный монастырь, где ее красота увянет, а великий герцог тем временем подыщет сыну невесту, пусть не красивее, зато богаче. Со временем и любовь Карла, если это вообще любовь, остынет. И тогда, чтобы покинуть монастырь, придется удовольствоваться простым дворянином и жить вдали от двора между беременностями и кормлениями.
– Вы правы, ваше высочество, – утешает ее старая Габриэла, бывшая кормилица, а теперь камеристка, которая без определенных обязанностей сопровождает Орлеанскую вдову в Париже. – У Маргариты Луизы дурная привычка изливать душу первому встречному. И пока камеристка помогает раздеться, она рассказывает ей обо всем: о предполагаемой страсти Карла, о королевском приказе, о материнских упреках. Не забывает показать и кольцо, вновь надетое на палец, и портрет Козимо.
– Я бы не доверяла монсеньору Лотарингскому, – говорит Габриэла. – Быть может, он и вправду любит ваше высочество – другой такой красавицы не сыщешь. Но в его постоянство я не верю. Он юноша легкомысленный: ухаживал за Манчини и даже за той хромоножкой[16], что нынче пришлась по вкусу королю. Да и все знают, что он просил руки Великой Мадемуазель, позарившись на ее богатства и не смущаясь ее возраста. А принц Тосканы – другое дело, за ним сила Медичи. Не слушайте тех, кто их порочит: они щедры, я за это могу поручиться, моя семья прибыла во Францию вместе с мадам Екатериной…[17]
Все, кроме Маргариты Луизы, знали, что Карл сватался к ее пожилой сестре. До этой минуты она никогда не задумывалась о том, что кузен ни разу не говорил с ней о любви и что мать этими словами хочет лишь досадить королю. Карл подлец, предатель, она отомстит, выйдет замуж за Козимо и навсегда покинет Францию… Маргарита плачет навзрыд, чувствуя себя самым несчастным существом на свете, одинокой, подавленной, всеми покинутой. Габриэла с гребнем в руке, теперь в роли покровительницы и советницы, охвачена любопытством, хочет знать больше.
– Но что именно пообещал вам принц? Мадемуазель и вправду так уж сильно его любит? Утрите свои прекрасные глазки и напишите ему, я слышала, он вернулся. Я узнаю, куда отнести письмо. Терять времени нельзя. Побег мог бы помочь делу. Что тут такого? Даже мадам герцогиня вышла замуж тайно, и потом все устроилось. Пишите, ваше высочество, я передам…
Маргарита Луиза не написала: Габриэла допустила оплошность, напомнив о тайном браке ее матери – позоре Орлеанского дома. Впрочем, нужды в письме не было: любимый племянник герцогини, как водится, однажды утром внезапно появился в Люксембургском дворце и как ни в чем не бывало сел за стол. Он был так приветлив и добродушен, что Маргарита Луиза тотчас забыла о своих мстительных замыслах и бросилась ему на шею, заливая слезами его и без того помятое жабо. Мадемуазель д'Алансон, горбунья, была на мессе, мадам де Монпансье, хозяйка дома, накануне уехала на воды в Форж, за столом в ожидании первого блюда сидела лишь мадам Орлеанская. Не разжимая своих безрассудных объятий, Маргарита шептала слова, от которых Карл терялся, обращалась к нему на «ты», чего не случалось с самого детства.
