— По-человечески я Вас понимаю, — сказал я, — кормят здесь отменно, да и девушка необыкновенная, но зачем этого дурня перевязанного с собой таскать?
— Как зачем? — удивился унтер-офицер и хотел добавить, как вчера, в Сандомире, купец на радостях весь день поил их за свой счёт, пытаясь объяснить рыжие патлы свейскими родичами, и что Жабинские только соседи, а он Жубельский, — но промолчал. Второго такого случая ему явно не представится, а значит таскать за собой воришку, только заводного коня напрягать.
Видя некоторое замешательство, я продолжил:
— Своим докладом и всеми этими смертями Вы меня совсем напугали… Немедленно выезжаю из трактира. — И уже практически по-заговорщицки, шёпотом, высказал просьбу: — Но учитывая последние известия и явную угрозу мне лично, я могу попросить Вас сопровождать меня хотя бы до Люблина? Двадцать талеров лично Вам и по два каждому солдату.
— Со мной преступник… — с явной неохотой в голосе произнёс Ежи Тыц, поглядывая то на золотые монетки, то на анкерок, то на пустой свой кубок.
— Тридцать талеров! — сказал я. — А этого вора заприте здесь, под охраной. На обратном пути заберёте.
— Надо кормить…
— Тридцать пять талеров немедленно и ещё пятьдесят злотых, если сопроводите до границы с Брест-Литовском. Голодными не останетесь. Я лично напишу бригадному генералу князю Антонию Павлу Сулковскому о Вашем участии.
— К вашим услугам, — произнёс унтер-офицер, отсалютовал и спустя минуту вышел во двор.
Присматривая за ним из-за занавески, я увидел, как унтер собрал возле себя пятерых солдат и услышал, как после короткого объяснения одобрительно зашумели фузилёры. Сам же Ежи Тыц, не иначе уже ощущая двухмесячный оклад в своём кошельке, с иголочки мундир, и нового коня, вместо своей клячи, стал громко отдавать команды.
Когда мы выезжали из трактира, ни я, ни мои спутники не могли знать, что в пятидесяти шагах по дороге на Сандомир, в петле на дубовом суку висело тело несостоявшегося разбойника Яныка. Правосудие в этих краях, несмотря ни на какие новопринятые Кодексы, часто вершилось по старинке, со всеми приверженностями к традиционным ценностям и порядкам. Впрочем, как и во многих других случаях, личная заинтересованность играла здесь далеко не последнюю роль.
Днём погода стояла сухая, теплая, и мы каждый день проезжали по шестьдесят вёрст, а ближе к ночи кутались во всё, что могло хоть как-то согреть, проклиная постоялые дворы и вспоминая уютный трактир. Надо отдать должное польскому унтеру и его людям, что принятые на себя обязанности они выполняли со всем старанием. Шли всё время в авангарде, бегло осматривая одиночные повозки и подозрительных путников. А вот, на пристроившихся к ландо "штеттинских купцов" особого внимания не обратили: рыжих и одноглазых среди них не было, значит, и переживать не о чем.
6. Первым делом орало, но в итоге всё равно получился щит и меч.
В лесу пахло осенью. Летучая паутина носилась по воздуху длинными тонкими нитями, цепляясь за покрасневшие листья деревьев. Головки репейника, словно верхушки изгороди, кусты и даже пожухлая трава местами были затканы их золотистою пряжею как сетью. В полях зеленели озимые, а на лугах ещё колыхалась трава, которую можно было скосить и заботливо сгрести в копны. Кругом все так ясно и тихо. При виде этой красоты как-то терялся дар речи — напрасно я думал, будто ничего уже не увижу нового в природе Смоленщины: ведь иные поэты, вызывавшие восторг читателей, восхваляли лишь бледный ее отпечаток. Слух отказывается ловить голоса леса, плеск воды и шелест дуновения ветра, а глаза не могут уследить за качающейся зеленью лугов и бегущих облаков. Но когда душа очнется, перед нами вновь возникнет эта невероятная картина самого величайшего художника всех времён и народов, уста наши тихо воспоют ей хвалу, и эта божественная живопись обострит все наши чувства. Природа Смоленщины бесподобна, как Афродита: звук ее речи, ее взгляд, ее легкие шаги по ковру влажнотравья вдохновляют нашу песнь, и всем она кажется прекрасной. И все вокруг смыкает печатью молчания уста. Нельзя одновременно видеть и воспевать великую красоту мира: она поневоле возвращается к нашей душе лишь в бледном отражении неверной памяти. Кстати, о душе. Никак не ожидал от себя такого интересного её состояния. Едва наш караван из карет и повозок пересёк границы губернии, как я почувствовал в себе какое-то спокойствие. Словно неприступная стена за спиной выросла. И это чувство, похоже, испытала многострадальная Анна Викентьевна. Вскоре нам удалось обстоятельно поговорить. До этого дня Ромашкина была всей душою в прошлом, и худо ли, хорошо ли, последние события были для неё всем. Она не видела, или, скорее всего, не желала ничего слышать, запершись в самой себе как в скорлупе. "Господи! Сколько же она пережила? Это совсем другой человек. Не зря бытует мнение, что время заточения в темнице оставляет неизгладимую печать, — думал я, украдкой посматривая на её исхудалый стан и впалые щёки". И вот, на следующий день, как мы остановились в роскошном новом доме Есиповичей, скорлупа, похоже, треснула.
— Послушайте, — сказал я вкрадчивым голосом, — пожалуйста, не волнуйтесь. Я знаю, что вы пережили, и если весь этот кошмар держать в себе, то Вы только хуже себя этим расстраиваете. Будьте спокойны, я у Вас ничего не хочу выспрашивать, кроме того, что вы сами сочтёте нужным мне сообщить. Договорились?
Анна сбивалась, не договаривала, стараясь из всех сил смягчить грубую истину, стиснув бледные, тонкие пальцы. Как следствие, путалась в этих усилиях как в сетях и часто, запнувшись на полуслове, вдруг умолкала, как бы сама испуганная тем, что готова была сказать. Несмотря на все эти задержки кое-что, однако же, выяснилось. Похитители были настолько уверены в себе, что практически не соблюдали конспирации. В Вильно Жульет кто-то помогал, причём содействие было оказано на весьма высоком уровне. По крайней мере, два персонажа: мадам Хорошевская, имевшая особняк на Немецкой улице, и скверно говорящий по-французски Миша, к которому иногда обращались "ваше сиятельство". Думаю, разыскать их не представит какой-либо сложности, остальные же негодяи давно получили, что заслуживали. Вспышка откровений, так вовремя посетившая Анну Викентьевну, однако, скоро прошла. Она рассказала мне всё от чистого сердца, и мы вернулись к первоначальному состоянию, словно и не было этого разговора, с одним изменением — с этого момента Анна стала улыбаться, а после того, как Елизавета Петровна согласилась патронировать над ней до приезда мужа, то и лёгкий румянец заиграл на её щеках. Осмелюсь предположить, что для женщин, не обременённых хлопотами, лучшее средство от всяких душевных невзгод — это забота о себе и своих капризах, а не пичканье сладкими и горькими микстурами в час по чайной ложке или чтение лирических куплетов. Два-три новых платья, шляпки, перчатки, зонтики, туфельки, пушистая и золотая прелесть. Чуть не забыл, несомненно, выход в свет (иначе для чего покупаются все эти новинки), дабы получить свою долю внимания — и, о чудо! Лекарство действует. Да, женщины понимают, что это эффект плацебо, но их мозг так хитро устроен, что предохранитель, под названием инстинкты, старается отсечь негатив прошлого, дабы наилучшим образом осязать хорошее будущее. Но горе тому, кто решит, что прошлое забыто.
Для второй половины человечества природа не стала ничего усложнять: дубина, шкура, мясо, а где-то в промежутке развлечения. Да, упрощённо, но и теорема Пифагора не сложнее веника. Так что, засучив рукава, я принялся воплощать задуманное. "Без усилий нет заслуги, без борьбы нет победы". Этот лозунг я написал на заглавном листе толстой тетради, где были расписаны пара десятков технических новинок, которые предстояло изготовить на станках выстроенной в Борисовке мастерской. Большинство из них я собирал лично, имел опыт в использовании и сложностей в применении на месте не предполагал. Тем более что помощь мне будут оказывать работающие ни один год с железками слесари из Тулы. К тому моменту, когда из Англии прибудет заказанный груз, никто и понять не сможет, что за стенами из красного кирпича производятся отнюдь не товары народного потребления. Что ж, начнём с простого, дабы длинный ряд неудачных попыток не омрачал жизнь и не прошёл в памяти людей траурной процессией. Начнём с сенокосилки. Не зря я по дороге домой обращал внимание на нескошенные луга. Трава сейчас не имеет той "нажористости" для скота, но изобилие сена ещё никому не навредило, а уж объяснять то, что один крестьянин на лошадке заменит три десятка косарей, так даже вопрос не стоял.