— И сколько вы хотите за нее? — осмотрев внимательно будущую покупку не только снаружи, но и внутри (и не зря — обивка у дивана тоже требовала замены), я повернулся к купцу.

— Триста рублей, — тяжело с болью в груди выдохнул он.

— Сколько⁈ — не поверил я тому, что услышал.

— Она новая… мне в пятьсот рублев… обошлась! — горячо стал защищать свою цену Михаил Викторович.

— Да вы посмотрите на эти колеса! А если они слетят, как только мы по рукам ударим? Мне же их замена только в двести рублей встанет!

Сколько реально стоит ремонт, я не знал, и цифру взял, что называется «с потолка». Но возражать мне на удивление никто не стал, а вот упирать на то, что я неверно оценил надежность транспорта — это да. Тут уж пожилой купец спорил со мной со всем отчаянием, на которое был способен. Но мне все же удалось сбить с него еще пятьдесят рублей. Так-то я думал, что мне и пятисот могло не хватить, а тут в два раза дешевле получилось. Только и печалит, что карета не новая, да маленькая — лишь на двоих.

И тут, когда мы ударили по рукам, и я хотел расплатиться, купец огорошил меня новым торговым предложением.

— Добавьте еще двести, и лошадь распрягать не будем — ваша станет.

Лишь после его слов я и осознал, что карета — не машина, и стоимость лошади в мою покупку не входит. Без лошади она и впрямь мне совсем не нужна. Но ломить двести рублей за эту клячу, что впряжена была в карету⁈ Да столько скаковая стоит, но никак не запряжная! И снова пошел торг. Распрягать карету мне не хотелось, да и не умел я это делать. Как и запрягать. Допустим, распрячь мог и слуга купца, который его доставил сюда. А потом мне что делать? Рынок рядом, купить там новую лошадь не проблема. Видел я стойла с ними. Но опять же — как понять, что лошадь мне подойдет? Вот где мне не хватало Тихона, а лучше — Митрофана! Еле как сговорил купца отдать мне дополнительно лошадь за сто пятьдесят рублей. Ниже он никак снижать не хотел. Минус четыреста рублей, и еще двадцать пять — Борису Ионовичу. Зато теперь я с транспортом. Но без водителя. Черт, не подумал заранее, что мне вот так карету всучат, и делай что хошь.

Естественно, что сам я на облучок не сел. И не умею я управлять каретой — никогда этим не занимался, и самое главное — не по статусу мне это. А репутация — это то, чем я в последние дни сильно озабочен. Пришлось искать на рынке человека, который бы согласился хотя бы денек поработать у меня кучером. Благо, что дело оказалось несложным. Точнее, даже очень простым. Борис Ионович прекрасно понял мои затруднения еще до того, как я их сам для себя сформулировал. И предложил в качестве кучера своего старшего сына. Парню около четырнадцати лет, но отец его уже вовсю припахивает, где только может. Отказываться я не стал, тем более что на этот раз чересчур загибать с ценой услуг сына скупщик не спешил. «Всего-то» три рубля — и Валентин в полном моем распоряжении до конца дня.

— Только вы уж покормить его не забудьте, — напутствовал меня любящий отец. — А то он же ребенок еще, ему расти надо, а как это без еды делать-то?

Ну да, ребенок. А как в извозчики его «сдавать», так уже и «взрослый». Мысленно посмеявшись над такими изгибами мысли лавочника, я лишь согласно кивнул. Ну а теперь можно и в комнату вернуться. Время до встречи с Тишковым еще есть. Заодно и пообедаю, да «ребенка» покормлю.

Усевшись в карету и привыкая ко второму в этом мире собственному транспорту, я скомандовал Валентину трогаться.

7 — 8 октября 1859 года

К дому, где Тишков снимал комнату, я подъехал после двух часов дня. Выходить из кареты не стал, послав позвать музыканта нанятого в качестве кучера подростка. Григорий Лукьянович собрался быстро. Свой контрабас он нес сам, не доверив инструмент мальчишке. Сам же и укладывал его сзади, где было место под багаж.

Когда мужчина залез внутрь кареты, я успел заметить, как он слегка поморщился. Но эта мимолетная брезгливость быстро прошла, лицом Тишков владеть умел. Однако я и сам понимаю его чувства. И тут же вспоминается моя яхта, которая мне досталась в весьма плачевном виде, пока ее не отремонтировали по моим идеям. Думаю здесь также поступить. Но не сейчас, в Дубовке к знакомому плотнику схожу. Заодно узнаю, на какой стадии там идет работа по созданию мебели в наш гостевой домик.

До поместья Завадских мы доехали за час. За это время я успел оценить все «удобство» своего транспорта. Не скажу, что он слишком отличался от тех же пролеток извозчиков, но одно дело — чужая повозка, и совсем иное — собственная карета. Там их использование — временная нужда, да и повлиять я ни на что не могу, а здесь я планирую пользоваться каретой постоянно, и отбивать себе зад на ямах и ухабах как-то не хочется.

— Роман Сергеевич! — с радостью на лице встретил меня Ульян Игоревич. — А я как получил вчера к вечеру ваше письмо, тут же отправил слуг найти всех музыкантов. С утречка вас уже дожидаемся! Григорий Лукьянович? — заметил он вышедшего из кареты контрабасиста. — Вы смогли его уговорить поучаствовать в вашем проекте? — удивился старик, посмотрев на меня.

Тишков на это лишь высокомерно задрал нос, но промолчал, не выдавая деталей нашего разговора.

Я же посмотрел на пасмурное небо, проигнорировав риторический вопрос. С утра тучи ходят и грозятся в любой момент разродиться дождем.

— Придется нам немного «помучать» ваших родных и провести репетицию в доме, — вздохнул я.

— Они с утра в город уехали, — отмахнулся Завадский.

Полагаю, как увидели активность старика, так и приняли такое решение. Но говорить о своих предположениях я не стал. Нам же легче.

Мы втроем прошли в гостевой зал поместья, где нас уже ждали остальные участники будущей первой в империи рок-группы. Тишков не поленился и лично свой контрабас принес за собой, после чего придирчивым взглядом осмотрел присутствующих. При виде барабанной группы его брови удивленно взлетели вверх, но задавать вопросы он пока не стал.

— Чаю, или сразу начнем? — спохватившись и вспомнив о правилах приличия, спросил Ульян Игоревич с явной надеждой на последнее.

— Чаю.

— Начнем, — произнесли мы одновременно с Тишковым.

После чего я покосился на Григория Лукьяновича — начнет ли спорить?

— Если желаете, то начнем, — нехотя вздохнул он, хотя до этого просил чай.

Что ж, спонтанный тест на способность подчиняться он прошел. Мне осталось подождать, пока мужчина достанет свой контрабас из футляра и найдет свободное место. Остальные музыканты уже давно расположились.

— Ульян Игоревич, — обратился я к старику, — для начала сыграйте свою партию. Попутно я буду объяснять Григорию Лукьяновичу, в каких местах он должен вступать, а где умолкать.

Завадский будто только этого и ждал. Надо признать, что исправленную мной игру на барабанах он отрепетировал отлично. Явно «застоялся» без настоящего дела, вот и использовал любую свободную минуту на это. Жаль ушей его племянника и других родственников, но что уж теперь.

Тишков слушал старика внимательно. Удивление у него с каждым мигом лишь росло, но пока он молчал. Очень удивительно для столь гордого и самовлюбленного типа. Я-то думал, что придется его чаще «ставить на место», а тут — чуть ли не образцовый член группы.

После первого прохода Завадского, мы решили сыграть уже всем составом, но пока без песенного сопровождения. И вот тут вышло уже не столь гладко. Причем виноват оказался не Тишков, а взятый гитарист! У варганщика партия была маленькой — лишь на вступлении. Ульян Игоревич четко отрабатывал свой номер, не обращая внимания ни на кого. А вот гитариста звучание контрабаса сбило с ритма. Ушло долгих полчаса, пока удалось добиться слаженности общей игры. И я понимаю, насколько это смехотворное время. Опытные группы часами репетируют, чтобы играть максимально слаженно. У нас вышло достичь результата по двум причинам: мы отрабатывали лишь одну песню, и Тишков оказался профессионалом высшего класса. Собственно, про три года работы в оркестре он очевидно не врал. А там нужно подстраиваться под игру гораздо большего числа инструментов. Проблемы, как и сказал, доставил лишь гитарист.