– Нет, конечно.

Джордж Толбойз еще полежал так, разглядывая цветы и птиц; одна из канареек звонким гимном славила заходящее солнце.

– Не раздражают ли тебя птицы? Если хочешь, можно вынести клетки.

– Не стоит, мне нравится слушать их пение.

Роберт Одли выбил пепел из трубки, осторожно положил драгоценный пенковый чубук на каминную полку и вышел в соседнюю комнату, вскоре воротившись с чашкой крепкого чаю.

– Выпей-ка, Джордж, – сказал он, ставя чашку на маленький столик в изголовье, – это немного прояснит твои мысли.

Джордж ничего не ответил, медленно огляделся и внимательно посмотрел на серьезную физиономию приятеля.

– Боб, – спросил он, – где мы?

– У меня на квартире, мой дорогой, в Темпле. Ты ведь пока не успел где-либо остановиться, так что временно поживешь здесь.

Джордж несколько раз провел рукой по лбу, а потом медленно и неуверенно спросил:

– А скажи, Боб, что там было – в той газете сегодня утром?..

– Сейчас это неважно, старина, ты выпей-ка лучше чаю.

– Ах да! – вскричал вдруг Джордж, нервно приподнимаясь на постели и глядя вокруг безумными глазами. – Да, я все вспомнил! О Хелен, моя Хелен! Жена моя, мое сокровище, единственная моя любовь! Она умерла, умерла!

– Джордж, – мягко сказал Роберт Одли, кладя свою руку поверх руки приятеля, – ты подумай как следует. А что, если это вовсе не твоя жена? Может быть, это какая-нибудь другая Хелен Толбойз.

– Ах нет! – воскликнул молодой человек. – Возраст тот же, да и фамилия у меня достаточно редкая…

– Но, может быть, это набрано по ошибке, вместо Талбот, например?..

– Нет, нет, нет! Моя жена умерла!

Он стряхнул с плеча руку Роберта, вскочил с постели и устремился прямо к дверям.

– Куда это ты так спешишь? – воскликнул его друг.

– В Вентнор, на ее могилу!

– Не стоит ехать туда на ночь глядя. А завтра мы вместе отправимся первым же утренним поездом.

И Роберт повел друга назад, к постели, мягко уговаривая его лечь и успокоиться; он даже заставил его выпить снотворное, оставленное тем эскулапом, которого пришлось позвать, когда Джордж упал в кафе на Бридж-стрит в обморок.

Вскоре Джордж Толбойз погрузился в тяжелое забытье, и снилось ему, будто он, отправившись в Вентнор, нашел там свою жену живой и здоровой – однако она была вся в морщинах, старая и седая, а сын его стал взрослым молодым человеком.

На следующий день, рано поутру, они с Робертом сидели в купе первого класса друг напротив друга, и экспресс мчался по живописной равнине в сторону Портсмута.

Жарким полуднем они добрались из Райда в Вентнор. Выходя из экипажа, оба молодых человека заметили, что прохожие косятся на слишком бледное лицо и неопрятную бороду Джорджа.

– Ну что ж, Джордж, – спросил Роберт Одли, – как нам отыскать тех, с кем ты мог бы поговорить?

Тот вместо ответа лишь поглядел на него смятенно и жалобно. Этот драгунский офицер вдруг оказался беспомощным, как младенец, и Роберту Одли, одному из самых нерешительных и пассивных людей на свете, стало ясно, что придется действовать самому. Он даже в какой-то степени зауважал себя.

– Джордж, я думаю, нам стоит поспрашивать о миссис Толбойз в здешних гостиницах, – сказал он.

– Фамилия ее отца была Молдон, – пробормотал Джордж. – Он никогда бы не допустил, чтобы бедняжка приехала сюда умирать в одиночестве.

Не тратя более слов понапрасну, Роберт решительно направился в ближайшую гостиницу и справился, не останавливался ли там мистер Молдон.

Ему ответили утвердительно: мистер Молдон действительно останавливался здесь, а позже у него скончалась дочь; официант мог бы узнать насчет его теперешнего адреса.

Был разгар лета, в гостинице полно постояльцев, так что лакеи и официанты без конца пробегали по холлу туда-сюда.

Джордж Толбойз прислонился к дверному косяку с таким выражением лица, какое уже один раз испугало Роберта в кафе в Вестминстере.

Итак, самое худшее подтвердилось: жена Джорджа, дочь капитана Молдона, умерла.

Минут через пять посланный за адресом официант воротился и сообщил, что капитан Молдон живет в Лендсдауне, дом номер четыре.

Они без труда нашли этот весьма потрепанный ветрами дом, своими полукруглыми окнами глядевший на море, и спросили у хозяйки, дома ли капитан Молдон.

– Нет, – отвечала та, – он вместе с маленьким внуком отправился гулять по берегу, – и предложила джентльменам войти и немного подождать.

Джордж с унылым видом последовал за Робертом, и они оказались в маленькой гостиной – запыленной, дурно обставленной и неряшливой; на полу повсюду валялись детские игрушки, а муслиновые шторы были прокурены буквально насквозь.

– Смотри-ка! – воскликнул Джордж, указывая на маленький портрет, стоявший на каминной полке.

На портрете был изображен он сам – в те дни, когда служил в армии: в полной форме и весьма похоже. Сзади виднелся его любимый жеребец.

Похоже, Роберт Одли оказался куда лучшим утешителем, чем более общительные и разговорчивые мужчины: он не сказал ни слова сраженному горем Джорджу, но просто тихо уселся к нему спиной и стал смотреть в открытое настежь окно.

А тот в течение некоторого времени беспокойно бродил по комнате, разглядывая и трогая различные знакомые предметы.

Вот ее рабочая шкатулка с незаконченным вышиванием; вот ее альбом со стихами Байрона и Мура, которые некогда он сам вписал сюда своим нетвердым размашистым почерком; вот книги, которые он когда-то ей подарил, а вот букетик увядших цветов в той вазе, что некогда была куплена ими в Италии.

– Обычно ее портрет стоял рядом с моим, – пробормотал Джордж. – Интересно, куда он исчез?

Потом он молчал почти полчаса и наконец, запинаясь, произнес:

– Я бы хотел повидаться с хозяйкой, расспросить ее… – Он не договорил и закрыл лицо руками.

Роберт сходил за хозяйкой дома. Та оказалась особой добродушной и словоохотливой, привычной к болезням и смертям, поскольку многие из ее постояльцев приезжали на побережье – умирать. Она подробно рассказала о последних днях миссис Толбойз, которая приехала в Вентнор всего лишь за неделю до своей кончины; болезнь ее была в последней стадии, и она медленно угасала, совершенно измученная смертельным недугом.

– А что, этот джентльмен – какой-нибудь ее родственник? – спросила она у Роберта Одли, когда Джордж разразился громкими рыданиями.

– Да, он был мужем покойной.

– Как? – вскричала женщина. – Неужели это он так безжалостно бросил ее вместе с крошкой-сыном, оставив на попечении у бедного старого отца? Капитан Молдон частенько рассказывал мне об этом и каждый раз плакал, вспоминая, как это произошло. Так значит, это он?

– Я вовсе не бросал ее! – воскликнул Джордж, задыхаясь, и пересказал историю своих трехлетних скитаний.

– А она вспоминала обо мне? – снова стал спрашивать он. – Проклинала ли она меня… в свой последний час?

– Нет, отошла кроткая, как ягненок. Она и первые-то дни говорила очень мало, а уж потом и вовсе никого не узнавала – даже сыночка своего, бедняжку, или отца, который так исстрадался, несчастный! А однажды она вроде как обезумела и все о своей матери говорила и о том, какой это позор – умереть в чужом доме. Просто сердце разрывалось от жалости!

– А ведь мать ее умерла, когда она была совсем крошкой, – сказал Джордж. – Подумать только: о матери вспомнила, а обо мне – ни разу!

Хозяйка провела его в маленькую спальню, где скончалась несчастная. Он опустился перед кроватью на колени и нежно поцеловал подушку. Добрая женщина даже прослезилась.

Пока он стоял на коленях, зарывшись лицом в подушку и, возможно, молился, хозяйка вынула что-то из ящика комода и чуть позже подала ему: это оказалась прядь длинных волос, завернутая в серебряную бумажку.

– Я срезала ее, когда наша дорогая бедняжка лежала в гробу! – сказала она.

Джордж прижал локон к губам.

– Да, – пробормотал он, – и эти очаровательные локоны я так часто покрывал поцелуями, когда ее головка покоилась у меня на плече! Однако, – удивился он, – мне кажется, что у Хелен были вьющиеся волосы, тогда как эта прядь совсем ровная и прямая.