— Мысль хорошая, — сказала Лера. — Ему в доме скучно, Ген. Я это сразу поняла. Он утром обошёл все комнаты, каждую, и лёг у двери. Ему тут не тесно, ему делать нечего.

— На улице у него хоть служба будет. Забор, калитка, птицы.

— Кроты, — добавила она. — В том углу у нас кроты. Он их найдёт на второй день.

— Значит, и кроты при деле.

Она засмеялась в подушку.

— Тогда я лежанку закажу. Нормальную, с бортиком, чтобы голову мог положить. И в дом, и туда. — Она загибала пальцы. — И игрушек ему надо. Он у нас уже сколько живёт, а у него ни одной вещи, кроме миски и поводка.

— Каких игрушек? Он взрослый мужик.

— Взрослые мужики любят погрызть. Возьму канат и эти… кости жилистые, которые не крошатся. Мне девочка в зоомагазине объяснит, я приду и скажу: тридцать килограммов, характер спокойный, зубы отличные.

— Скажи ещё, что ест всё, что не приколочено. Пусть подбирают по прочности.

Барон выдержал долго. Потом поднялся, прошёл к террасной двери и сел перед стеклом, глядя на нас через плечо.

— Пора гулять, — сказала Лера.

Я выбрался из-под пледа и открыл ему дверь. Утро снаружи стояло мокрое, трава в росе. Барон переступил порог и обернулся — не выйдет ли кто с ним.

— Иди прогуляйся.

Он сошёл с крыльца и двинулся вдоль забора обстоятельно, как обходчик. Я вернулся под плед.

— Холодная, — сказала Лера про мою руку. Но не отодвинулась. Наоборот, накрыла её своей и стала греть.

В душ мы пошли вместе. Из душа попали не на кухню, а в спальню, и кофе этим утром сварился нескоро. Солнце к тому времени стояло уже жёлтое, снизу, из сада, один раз вопросительно гавкнул Барон и замолчал.

— Я слышала, что так мирятся, — сказала Лера в потолок. — Но мы вроде уже помирились. Еще до душа.

— А это чтобы два раза не ссориться.

Она засмеялась.

— Я вот думаю. — Она повернулась на бок и подпёрла голову рукой. — Если так мириться, то скандалы буду закатывать чаще.

Завтрак мы готовили вдвоём. Яичницу жарил я, хлеб резала Лера. Толкались мы у плиты локтями, хотя кухня позволяла разойтись. Барон, впущенный из сада, получил свой корм и съел его без проверок.

— В воскресенье никуда не едем, — сказала Лера, забирая у меня тарелку. — Вообще никуда. Плед и кино.

— И пёс.

— И пёс. Куда же теперь без него.

Кофе варил я. Лера спустилась через полчаса собранная, в офисном, прошла в прихожую и сняла с крючка поводок. Барон посмотрел на поводок в её руке. Потом на меня.

— Иди, — сказал я ему. — Своя.

Он принял это со сдержанностью старшего по смене, которому объявили, что обход сегодня поведёт практикантка. Пошёл. У калитки один раз оглянулся.

Вернулись они через двадцать минут, и оба выглядели довольными.

— Мы дошли до шлагбаума и обратно, — доложила Лера, вешая поводок. — Он два раза останавливался и ждал меня. Я на каблуках медленно хожу. Со второго раза он подстроился.

— Быстро учится.

— И ещё у него с Тимуром договор, видать. Печенье через окошко.

— Коррупция на посту.

— Прикормленный пост, — согласилась она. — Мне кофе в термокружку. Полянка, потом заказчик — поеду каяться и двигать палитру. Алишер обещал втиснуть перекраску без очереди. Пока — словами.

Кружку она допила уже у двери, поцеловала меня куда попала — попала в подбородок — и уехала.

Барон проводил её машину взглядом от калитки. Потом пришёл и сел у моей ноги. Рабочий день начинался и у него.

Мы с Бароном выехали следом. В сервисе его принял Толян: присел на корточки, потрепал за уши.

— У нас по плану приёмка «газели» и обед, — сказал он псу. — Обед по расписанию.

Мою рубашку Толян отметил взглядом, но спрашивать не стал.

— До вечера, — сказал я обоим.

К десяти я стоял напротив городского суда. Кофейня через дорогу от крыльца была из новых — два столика у окна и стойка. Девушка за стойкой честно предупредила, что круассаны вчерашние, и кофе от этого стал только убедительнее. Из окна просматривалось всё крыльцо. На этом виде заведение, похоже, и жило.

Ройтман вошёл в десять минута в минуту, сел напротив и попросил американо. На часы он посмотрел, как смотрят на табло пассажиры, у которых пересадка в чужом аэропорту.

— Двадцать минут у нас есть, Геннадий.

— Как доехали?

— По расписанию. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Светские вопросы вам не идут. Спрашивайте, что хотели.

— Сегодня всё закроется?

— Сегодня всё подпишется. — Он выровнял папку по краю стола. — Подписать и закрыть — операции разные.

— По проекту вопросы остались?

— Ни одного. Мещеряков вчера подтвердил письменно, судья с текстом знакома. Подпишут — и правильно сделают. Для Елены это лучший из плохих вариантов, а хороших там не было с самого начала.

Фон у него стоял рабочий — серое, расчерченное на графы, с канцелярским клеем на языке. Человек шёл по списку, и я в этом списке стоял под своим номером.

— А что не закроется?

— Раздел закроется. Дроздов останется. — Он попробовал кофе и одобрил его бровями. — После сегодняшнего у него не будет имущества, за которое стоит держаться. Знаете, кто хуже собственника? Человек, у которого по описи стало гораздо меньше имущества.

Он отставил чашку и сказал отдельно, как диктуют под запись:

— Мировое — это не мир. Это линия окопов, которую обе стороны согласились считать границей.

— До первого, кто вылезет.

— До первого, у кого кончится терпение в окопе сидеть. — Он помолчал. — И скажу вам вещь, которую адвокату говорить не положено. К оппонентам я отношусь как к погоде: сегодня град, завтра штиль. К Дроздову у меня погода не получается.

По ровному серому прошла болотная прожилка, и на кончике языка у меня встала полынь. Личное. За всё время нашего знакомства он показал его сторой раз. Адвокат, у которого к противной стороне личное, полезен и опасен в одних и тех же местах — я отметил себе оба.

Мимо окна прошла Анна Игоревна — сумка на плече, взгляд только на крыльцо. Шла она, как идут к двери, в которую стучали три года и которую наконец открыли. Нас за стеклом она не заметила. Или не показала, что заметила.

— Ваша? — спросил Ройтман.

— Моя. Цена отсрочки.

— Помню. — Он поднялся и взял папку. — Сегодня закрываем развод, дальше будем думать.

— Дальше будем думать, — согласился я.

— Вы в зал? Заседание открытое.

— Я подожду здесь.

Он кивнул и не стал спрашивать почему.

Он перешёл дорогу и поднялся по ступеням следом за ней. Я заказал ещё кофе, пересел за столик вплотную к окну и стал ждать.

В четверть одиннадцатого к крыльцу подъехало такси. Из него вышла Елена — в сером костюме, с той же сумкой. Постояла у нижней ступени, глядя на дверь. Потом поднялась, не оглядываясь.

Дроздова я увидел без десяти одиннадцать. Чёрный «крузак» встал во втором ряду, наплевав на разметку. Дроздов вышел сам, раньше водителя. Одёрнул пиджак и пошёл к дверям ровным шагом. Через дорогу и стекло фон не добивал, оставались одни глаза. Глазам он не нравился. Слишком ровно шёл человек, который последние недели ходил вкривую.

Дальше на крыльце пошла обычная работа. Заходили люди с папками, у дверей долго прощались две женщины. Пристав вышел покурить в кулак и вернулся. Третий кофе я взял, чтобы не сидеть за пустым столом, и не пил его.

Ройтман вернулся в первом часу. Я прочитал его раньше, чем он дошёл до стола: рабочее серое было смято, поверх шла ржавчина, и ржавое железо легло мне на язык вместе с остывшим кофе. С таким фоном не выходят оттуда, где всё прошло по списку.

— Подписали, — сказал он, садясь. — Утвердили. — Попросил у девушки воды и выпил половину сразу. — Сначала техника, потом остальное.

— Есть остальное?

— Есть. Но по порядку, иначе собьюсь.

— Давайте технику.

— Суд утвердил мировое соглашение по делу о разделе совместно нажитого имущества. Елена отказывается от притязаний на тридцать пять процентов в «Драйв-Сервисе». Взамен — квартира и денежная компенсация. Компенсация в рассрочку на восемнадцать месяцев, помесячным графиком. Первый платёж — до пятого июля.