– Вот сейчас снова не очень понятно, – влез в беседу Олег.

– Дело в том, что последний из Романовых, помимо всего прочего, увлекался фотографией, – пояснил Вениамин Ильич. – В то время это была уже не совсем уж новомодная забава, но и до массового увлечения данному промыслу было еще далековато. Оборудование недешевое, реактивы тоже, да и в целом тогда не то что сейчас – щелкнул и пошел. Но император себе такое хобби позволить мог.

– А двор, как водится, ему подражал, – перехватил инициативу Михаил Игнатьевич. – Оно ведь как устроено с начала времен? Первое лицо увлекается лошадьми – все придворные выписывают себе арабских жеребцов; любит на звезды смотреть – все на своих особняках устанавливают телескопы; дзюдо уважает – кимоно поверх костюмов надевают. Традиция-с.

– Ну да. Так вот один из них, думаю, кто-то из ближнего круга барона Фредерикса, запечатлел Анну Александровну. А вот теперь, Олег, посмотри сюда.

Вениамин Ильич развернул ноутбук экраном к оперативнику, и тот увидел старинный снимок, с которого ему грустно улыбалась немного уставшая, но при этом весьма очаровательная женщина.

– Не на лицо смотри, – посоветовал антиквар, – на руки. Дай-ка приближу.

И верно – на безымянном пальце любимой фрейлины императрицы красовалось именно это украшение.

– Великое дело интернет, – удовлетворенно произнес Вениамин Ильич и погладил ноутбук по крышке, точно котенка. – В нашем ремесле от него пользы огромное множество. Столько всего добыть можно – нет слов.

– Мы с Венечкой в нем много времени проводим, – пояснил Михаил Игнатьевич. – Раньше-то там в основном находились фотографии голых прелестниц и прочая разная чепуха, а вот в последние годы и полезные вещички появляться стали, в том числе разные архивы былых лет – и документы, и снимки. Их люди… Как это слово-то…

– О-циф-ро-вы-ва-ют, – по складам произнес его напарник.

– Вот-вот. А мы их из интернета извлекаем и по разным папочкам складываем. Художники, ювелиры, монархи, придворные. И наши, и не наши. Все в дело пойдет, все сгодится.

– Да и просто такое времяпровождение очень увлекательно, – добавил сухенький антиквар, – чем-то сродни рыбалке. Забрасываешь удочку и ждешь, кто клюнет.

– Создаете базу знаний, – непритворно проникся смыслом происходящего Олег.

– Хорошее название, – глянул на компаньона Вениамин Ильич. – Очень точное. Что же до перстня – славная вещичка, и деньги за нее очень неплохие можно получить.

– Истинно так. История у него прямая, точно железная дорога от Москвы до Санкт-Петербурга. Ювелир, что его сделал, известен, принадлежность к приданому принцессы Виктории Гессен-Дармштадтской закреплена в списке, факт дарения пусть документально и не зафиксирован, но не вызывает сомнения, ибо его подтверждает этот снимок. Кстати, Венечка, каким годом фото датировано?

– Тысяча девятьсот десятым.

– Очень хорошо. Распутин как раз находился в столице, он из нее в Иерусалим, если мне не изменяет память, только в тысяча девятьсот одиннадцатом отправился, после того как с Гермогеном и Митей Козельским повздорил.

– К нему как раз в тот год дочери приехали, – добавил Вениамин Ильич. – Но идея так себе, его к этому перстню никак не прикрутишь. Только хуже можно сделать.

– Ну да, ну да… А жаль. Хотя все равно охотников на вещь, официально связанную с домом Романовых и непосредственно с последней императрицей будет предостаточно.

– Мишенька, ты слишком разошелся, – рассмеялся старичок. – Начнем с того, что наш юный друг, скорее всего, и не собирается это украшение продавать.

– Увы, но все так, – вздохнул Ровнин. – Нет, будь он лично моим, я бы сейчас же отдал его вам, без расписок и чего-то подобного, поскольку точно знаю две вещи. Первое – кому-кому, а вам можно доверять во всем. Второе – дороже, чем вы, его не продаст никто. Даже господин Шлюндт этого сделать не сможет. Но это казенное имущество, и потому я не вправе им распоряжаться.

– Экая досада! – опечалился Михаил Игнатьевич. – А я уж начал прикидывать, кому позвонить.

– Но, если вдруг выйдет так, что этот перстень понадобится превратить в деньги – я принесу его к вам, – продолжил Олег. – Даю в том свое слово.

– Что лучше, чем ничего, – чуть приободрился толстячок. – Ладно, пойду подогрею чайник!

Выйдя из лавки, Ровнин глянул на часы, поразмыслил немного и двинулся в сторону Тверского бульвара. День, конечно, уже перешел в вечер, но он все же решил довести до ума то, что было начато. Не исключено, что задумка, возникшая в голове после беседы со старичками-антикварами, сущая пустышка, но отработать эту версию стоило.

Тем более что и идти по московским меркам надо было не сильно далеко, минут двадцать – двадцать пять неторопливым шагом. Более того, ранним вечером позднего лета такая прогулка не столь утомительна, сколь приятна. Сначала бульвар, об эту пору тенистый и прохладный, а потом тонкая вязь кривых старых московских переулков, среди которых находился Хлебный, тот, что Олегу сейчас и был нужен. Именно там находилась маленькая реставрационная мастерская с давней историей, пережившая все треволнения века минувшего и благополучно вошедшая в новое тысячелетие. Мало того – через революцию, войны и перестройку прошла не только сама мастерская, но и те, кто в ней работал. Нет, конечно, сами люди менялись, ибо человек смертен, но на место ушедших на покой мастеров приходили их дети, а после и внуки.

Олег проведал это место пару лет назад, когда шел по следу одной картины, из-за которой пролилось немало крови. В результате, правда, оказалось, что никакого проклятия на ней нет и дело только в немалой цене этого полотна, но его данный факт совершенно не расстроил. В конце концов все же закончилось хорошо, а раз так, то и печалиться не о чем.

Падчерица бизнесмена, который сдуру решил вложить деньги в очень недешевое произведение живописи и тем самым подписал приговор и себе, и жене, и законному наследнику, вместе со своим подельником отправились кто куда – он в «Матроску», она в «Печатники». Морозов записал на счет отдела громкое раскрытие, чем чуть-чуть подправил показатели, а Олег свел знакомство с Ефимом Михайловичем Бергом и Ольгой Алексеевной Кузнецовой, двумя мастерами-реставраторами. Впрочем, это название не отражало их истинной сущности. На деле эти двое были одними из лучших в Москве, а может, и в России, знатоками антиквариата во всех его проявлениях. Даже старички-боровички из Столешникова в сравнении с этой парочкой, пожалуй, проигрывали. Кстати, возможно, именно потому Вениамин Ильич и Михаил Игнатьевич Берга и Кузнецову на нюх не переносили. Тут давало о себе знать и тщеславие, и то, что реставраторы в свое время, плюнув на возможные прибыли, не пожелали давать им наводки на наиболее интересные предметы. Мало того – на дверь им указали, даже не выслушав до конца, как, кстати, некогда и их отцы поступили.

Олег про эту историю узнал из третьих рук, потому никогда не упоминал в разговорах с обитателями Столешникова о мастерах с Хлебного и наоборот. А зачем?

Как Ровнин и полагал, мастерская, незаметно притулившаяся между продуктовым магазином, около которого околачивались подростки, употреблявшие газировку «Восток», декларируемую немецким производителем как эксклюзивную новинку, но на поверку оказавшуюся старым добрым «Байкалом», а также цветочным магазином, где бородатый продавец гортанно говорил тщедушному мужчине: «Розы надо брать, брат, отвечаю», еще функционировала.

Внутри это заведение было тоже не сильно велико по метражу. Маленькая приемная, в которой три человека уже за толпу сойдут, да пара внутренних помещений, где располагались собственно мастерская и кухонька, в которую еле-еле влезли небольшой столик и пара стульев. И тем не менее сюда, в эту крохотную мастерскую, стекались со всей Москвы вещи, которые вызвали бы огромный интерес на многих мировых аукционах. Других, собственно, тут почти и не бывало, ибо про это место знали только те, кому следует знать. Нет, иногда могла случайно заглянуть девушка, говорившая что-то вроде: «Ой, у меня у сережки застежка сломалась», или старушка со сломанными часиками, сделанными с полвека назад фирмой «Полет», но это были исключения из правил. Впрочем, Ефим Михайлович, суровый внешне, но добрый сердцем, всякий раз помогал случайным посетителям и даже денег с них частенько не брал, говоря: «Да что тут работы».