Двадцать седьмого марта компаньоны возвратились домой.
К тому времени Международный союз ювелиров оценил «Фараона» в двадцать миллионов немецких марок. Эта новость отмечалась во всех газетах, а буквально несколькими днями раньше в «Таймс» появилось сенсационное интервью Теодора Дэвиса, данное им накануне открытия в Лувре новой египетской экспозиции. В нем он заявил об обнаружении золотой погребальной маски Тутанхамона, которая была похищена во время разборки многочисленных гробов и саркофагов с мумией молодого царя. Почему он сразу не объявил о пропаже? Очень просто: почуяв опасность, воры могли распилить или расплавить маску, погубив таким образом бесценный исторический артефакт. Приходилось действовать на свой страх и риск, не поставив в известность ни генерального консула, ни Департамент древностей, дабы не допустить утечки информации. Он, Тэдди Дэвис, лично нанял опытных детективов и с их помощью нашел то, что по праву принадлежит народу Египта. В этом же интервью Дэвис еще раз подтвердил, правда, как-то вскользь, что пресловутый алмаз Феруамон вовсе не выдумка, но он не имеет никакого отношения к «Английскому призраку». Автор рассказа сам признался знаменитому археологу, что просто позаимствовал описание «Призрака» из ювелирного каталога. Он, этот автор, сожалеет, что его легкомысленный поступок ввел мировую общественность в заблуждение, и через такого авторитетного ученого, как мистер Дэвис, он приносит свои извинения законному владельцу алмаза за причиненные неудобства.
В рейхе в день возвращения компаньонов отмечалась сто семнадцатая годовщина со дня рождения первого кайзера. Дата некрутлая, поэтому празднования не было. Даже весенний традиционный театральный фестиваль «Дни империи» прошел почти незамеченным.
— Вильгельм на Корфу. Терзает очередной холм в надежде откопать лик Медузы-горгоны, — сказал на следующий день за завтраком Каратаев. — Когда утром с лопатой на плече он отправляется на раскопки, местные женщины кричат ему: «Хайль, базилевс!» Позже он скажет, что в то время, как его кузен Ники планировал кровавую бойню, сам он занимался археологией и читал Гомера. Кайзер напоминает мне…
— А знаешь, Савва, кого лично мне напоминаем мы с тобой? — перебил его Нижегородский.
— Ну?
— Двух пацанов, выглядывающих из-за угла в ожидании, когда степенное и относительно благополучное человечество поскользнется на банановой кожуре и шлепнется в лужу.
— Неуместное сравнение, — буркнул Каратаев.
— Зато точное.
— А я говорю, дурацкое. Отправляйся-ка лучше в Дрезден, где ты обещал ван Кейсеру выставить его шедевр.
— У меня на этот счет уже другая идея. — Нижегородский нарочито опасливо оглянулся, словно собирался сказать нечто чрезвычайно секретное или крамольное, и перешел на шепот: — А что, если нам построить для нашего камушка отдельный павильон и получать с каждого посетителя марки по две? А? Чего молчишь? Ты представь только — с каждого миллиона зрителей мы будем иметь два миллиона за вычетом текущих расходов и страховки. А люди пойдут, будь спокоен. Ведь это будет музей самого дорогого бриллианта в мире, к которому со временем добавятся еще три камушка. О рекламе я позабочусь, ты меня знаешь, и мы переплюнем дрезденский Подвал! А что касается здания, то и строить ничего не надо — я уже присмотрел подходящий домик совсем недалеко отсюда. — Нижегородский склонился над столом и еще более возбужденно зашептал: — Я уже все подсчитал, Саввушка, вот послушай: охрана, налоги и оплата персонала с билетершами и директором будут стоить нам копейки. Главное — страховка, но и тут, думаю, мы уложимся тысяч в пятьсот годовых…
— Но нам придется раскрыть себя, — возразил Каратаев.
— И вовсе нет! Наше инкогнито только добавит интриги. Представь: лежит двадцать миллионов, а кто владелец — неизвестно. А еще, чтобы совсем уже завести толпу, мы рядом привинтим табличку «Продается».
— Ты не учитываешь, дорогой, что, когда здесь станет нечего жрать, наш выставленный на всеобщее обозрение «Фараон» будет смотреться вызывающе, — нравоучительно произнес Савва. — Порядочные люди в такой ситуации отдают свои сокровища на дело борьбы. В старые времена женщины в осажденных крепостях срезали косы, а сто лет назад французы, как я уже тебе рассказывал, заложили «Регент». Ты лучше скажи, как думаешь везти «Фараон» сюда?
— «Фараон»?.. — Нижегородский на мгновение задумался. — Наш «Фараончик» уже в пути…
— Как! — подпрыгнул Каратаев.
— А что такого? Я послал его по почте. Это самый верный способ… Да погоди ты, не кричи. Подумай сам: дом ювелира, скорее всего, под наблюдением. Не исключено, что это не простые воры, а люди Сеида или Камиля. С запорами и сейфами ван Кейсера им не справиться, и они ждут момента, когда камушек отправится в путешествие. Так? Ну вот, когда в последний наш день в Амстердаме ты поперся в какой-то музей, я вернулся к Якобу, подписал все необходимые бумаги и забрал алмаз. Я вышел через парадное, в широко распахнутом пальто, с сигаретой в зубах и не спеша отправился бродить по городу. Часа два ходил, потом еще час катался по каналам, а после зашел в какой-то антикварный магазин в Еврейском квартале и купил там недорогую музыкальную шкатулку. Как раз рядом оказалось почтовое отделение. Вот и все. А чего еще мудрить?
— Ну ты даешь! А со мной советоваться уже не нужно?
Нижегородский некоторое время вынужден был оправдываться перед компаньоном, ссылаясь на то, что решение ему пришло неожиданно и времени на согласование уже не было. После же он не хотел говорить об этом, чтобы зря не нервировать товарища.
— А если посылка возьмет да и не придет? Что тогда? — простонал Каратаев.
Когда Савва более или менее успокоился, Вадим продолжил делиться с ним своими планами.
— Между прочим, мы можем, если захотим, легко избавиться от бриллианта.
— Продать? Сомневаюсь. Разве что за четверть цены…
— Зачем продать? Мы сделаем так, чтобы его украли. Да-да, я обдумал и такой вариант. Если претензии на наш алмаз не прекратятся, мы подменим его муассонитовой копией ван Кейсера и ослабим охрану. Пускай арабы воруют то, что с твоей подачи считают осколком Феруамона. Ты сам знаешь, да и ван Кейсер говорил, что муассонит практически неотличим от алмаза. Из десяти ювелиров пятеро обязательно ошибутся. А теперь смотри, сколько выгоды: патриоты будут полагать, что алмаз у них, и оставят нас в покое, страховая компания выплатит нам страховку, а алмазик мы спрячем до лучших времен. Ну как?
— Чувствую, влипну я с тобой в крупную неприятность, — вздохнул Савва.
Дня через три посылка была доставлена, и «Фараон» исчез до поры до времени в потайном отделении их сейфа.
А однажды вернувшемуся под вечер Нижегородскому Каратаев рассказал, что через несколько дней в Висбадене до нитки проиграется один русский князь. Он откопал эту историю в «Крымских курортных ведомостях».
— Есть номер, — добавил Савва.
— Вряд ли сработает, — отозвался из ванной Вадим.
— Почему?
— Потому что сдвиги повсюду: бега, котировки, курсы, даже сбор имперских налогов — ты сам говорил: все летит к чертям. Неужели это мы с тобой так постарались?
— Как хочешь.
— Ладно, давай.
Двадцать шестого апреля князь Перетопчинский, направлявшийся через Висбаден в Париж на собственную свадьбу, в ожидании поезда должен будет зайти в расположенное в здании вокзала казино «Арктур» и от нечего делать усесться там за один из трех рулеточных столов. Часа через полтора он проиграет половину своих наличных денег, изрядно выпьет, прогонит своего слугу и окончательно утратит самоконтроль. У него возникнет какая-то нестыковка с крупье, и тот, дабы избежать неприятностей, попросит себя подменить. Князь тут же поставит все свои оставшиеся деньги на красный цвет и проиграет. Выпадет черный. В газетном фельетоне автор укажет и номер — 33. Кончится тем, что князь сдаст свой парижский билет и в расстроенных чувствах отправится обратно в Россию.