– Ну и что? Бобров тут при чем? Ты Смирнова знаешь или нет?
– Да знаю, конечно!
– И как?
– Да отличный мужик, чего вы все так напряглись? Надежный, в воздухе не подведет и на земле тоже. Я с ним летал раз сто на пятых «Лавочкиных», у него под двадцать сбитых уже есть, так что не надо шуметь...
Он действительно оказался хорошим парнем, этот Смирнов, добравшийся до части через пять дней. Видимо, она была далеко не тем, что он ожидал увидеть, но наличие знакомых лиц его обрадовало, а кроме Онуфриенко его знал Скоморохов[51] и, как выяснилось, Кирилюк[52] , который в день прилета Новикова ездил в Ленинград по каким-то своим делам. В общем, провоевавший достаточно долгое время летчик, особенно из ранних призывов, всегда мог найти каких-то знакомых в большинстве летных частей – особенно гвардейских, куда старались переводить лучших бойцов.
Николай Скоморохов, несмотря на всегда чуть надменное выражение лица, был славным и добродушным парнем и без особых проблем взял на себя натаскивание прибывшего новичка, которому удалось сдать зачет по ЯКу за три дня, а по палубным операциям «Чапаева» – за неделю.
– А что, ребята, с американцами война будет? – спросил Смирнов, более-менее оглядевшись вокруг, а также частично отъевшись и отоспавшись.
Несколько человек посмотрело на него удивленно. Кто-то, посмотрев, отвернулся, остальные перевели вопросительные взгляды на командира. Тот молчал.
– А с чего это ты взял? – осторожно поинтересовался Кожедуб.
– Ну, у нас говорили, что всех по три раза раненых рядовых и сержантов в пехоте, артиллерии и танках отзывают с фронта.
– Ну и при чем тут Америка?
– Говорят, – Смирнов пожал плечами, дескать, я-то тут при чем? – Говорят, что три ранения – это вроде как гарантия, что человек не подведет ни при каком раскладе. Их доучивают, дают младших лейтенантов и оставляют пока в тылу, с переформируемыми частями. Вроде болтали – для войны с американцами.
Кто-то присвистнул. «Я же тебе говорил», – отчетливо сказали в стороне.
– А я думал, мы тут одни американские силуэты учим... – протянул Раков. – А оно вон куда пошло...
Все заговорили разом. В летном кубрике «Чапаева», совершающего рутинный переход по замкнутому маршруту, как в последнее время стало обязательным – с полной командой, в полной готовности и со всеми возможными учениями и тревогами – были только пилоты и стрелки бомбардировочной эскадрильи. Стесняться здесь никого не надо было.
– Да подумайте, что может, скажем, полнокровная дивизия, если все младшие офицеры в ней будут из выслужившихся сержантов! – горячился один пилот. – Ее же на пулеметы просто так не бросишь! Значит, и не надо на американцев перекладывать, просто воевать научились!
– Ерунду говоришь, как гнали на убой пехоту, так и будут гнать. Генералу до окопов далеко, ему плевать, кто у него взводные. Тут стратегия!
– И еще, – почти все более-менее замолчали и развернулись к Смирнову. – Помимо таблиц опознавания всяких там «лайтнингов» и «тандерболтов», перечней союзных знаков и маркировок вкупе с прочим барахлом, появившимся за последние недели... – летчик сделал паузу. – Там была одна такая текстовая табличка, которая меня удивила. Про что бы вы думали?
– Ну?
– Про то, какие клички для наших самолетов используют союзники.
– «Крыса»[53] ?
– Нет, это немецкое, как «Шварцтод». Здесь другое, у них очень стройная система создана. Для истребителей – одни имена, у бомберов – другие.
– А ЯК, ЯКа как зовут?
– «Фрэнк». Это для девятого, он там один был, я запомнил.
– Имя-то какое-то странное...
– Так американское же.
– А еще какие?
– ЛА-7 – это «Плавник», «Петляков» – «Самец», новый «Туполев» – «Летучая мышь».
– А ты новый «Туполев» видел уже?..
– Да подожди ты, интересно же! Еще какие там были?
– Э-э-э... Новый «Туполев» – «Мышь», это точно, а больше я не помню ничего... Разве что ЛИ-2 – просто «Такси».
– Вот это похоже!
– И «кобра» – это «Фред».
– И Покрышкин – это бешеный кабан...
– Да пошел ты! – Покрышкин, ухмыляясь, пополировал рукавом свои ордена. Прозвище было далеко не плохим, хотя вряд ли приживется. Большой нужды различать его с Покрышевым не было.
– А вообще все это, ребята, очень серьезно, – голос командира был весьма задумчив, это вообще стало для него характерно в последнее время. – Таблицу-то эту к нам пришлют, я прослежу, но все это наводит на всякие разные мысли... И, наверное, не меня одного, а?
– Наводит-наводит, давно наводит.
– Угу, с конца июля нехорошим пахнет... Как они начали с немцами договариваться, так сразу ясно стало, чем дело пахнет.
– Дерьмом пахнет...
– Все так думают?
– Я вот думаю, что не дерьмом это дело пахнет, а кровью, – высказался Голубев, пытаясь выдавить последние капли из холодного чайника себе в стакан. – Я только не понимаю, зачем нас тогда здесь собрали, если война с американцами будет?
– Ну, у немцев-то флота нет уже...
– Это ты кому другому скажи! – Голубев поискал глазами своих, но те ввязываться в спор не стали.
– Командир! Ну чего ты опять молчишь? Уж ты-то знаешь... Наверное.
Покрышев, конечно, знал. Кузнецов объяснил ему это вполне доступно, еще тогда, в Кремле, еще в самом начале – но только сейчас он начинал понимать, что все это затеяно всерьез, что авианосец и корабли действительно выйдут в море, когда придет время. И, скорее всего, противником их будут уже не немцы.
– Не особо много я знаю, ребята. Но просто так такую компанию не собрали бы, верно? Вспомните Сталинград, кто там был, Амет, ты? Когда звездную группу[54] собрали, сколько времени вам дали слетаться?
– Неделю с хвостом...
– А теперь мы все здесь, – тихо сказал Алелюхин.
– Кроме командира[55] ... и Миши Баранова[56] ...
– Земля им пухом...
– Земля им пухом, – как эхо отозвался Амет-Хан. Все замолчали. Смерть в воздухе редко бывала легкой.
– Если нам придется драться с чертом рогатым, мы будем драться и с ним, – очень спокойно выразил общее настроение комэск-три. – Но лучше бы этого не произошло. Испания, Китай, Монголия, финны, немцы, теперь остальные подключатся... Сколько еще полков придется сжечь, чтобы это наконец закончилось?