– Иван Степанович... Нехорошо без санкции адмирала...
– Не успеем же!
Офицер связи, неприметный, с плохо запоминающимся лицом старлей, усмехнулся, глядя на возбуждение командира. Второй помощник сумел поймать в полумраке эту усмешку и с негодованием повернулся к стоящему с бумагами в руках офицерику, уже совершенно спокойному.
– Нельзя, Иван Степанович. Адмирал сам догадается и передаст, если считает нужным. В машину о полном ходе?
– Верно. Сколько готовность?
– Как положено. После вчерашнего пунктира котлы еще теплые.
Оба артиллерийских корабля разошлись шире и с двадцати миль в конце концов сумели определить скорость «большого неизвестного» и отследить резкое изменение его курса.
– Двадцать два узла, – сказал в недоумении старший штурман линейного корабля, оборачиваясь к склонившемуся через его плечо командиру, проглядывающему его расчеты.
– Очень интересно... Что бы такое крупное могло идти на двадцати двух узлах?
– Линкор... Современных серий, «Алабама», скажем.
– И что ему здесь делать. Эсминцев ведь нет?
– Рядом нет, может, оторвались?
– Линкор. Гм... И что, скорость не увеличивает?
Штурман посмотрел на свои записи, покачал головой отрицательно.
– Нет, все постоянная, с тех пор как начали считать.
– А вот это еще страннее... Ладно, если у него двадцать два – двадцать три узла полная скорость или даже максимальная... Но какого черта кто-то будет идти на такой скорости посреди океана?
– Ну, если американцы спешно перебрасывают корабль... Такое тоже может быть... Или испытания, скажем, на двенадцатичасовой полный ход.
– В таком месте? Чушь! И без эскорта – тоже чушь! Дать двадцать четыре, попробуем к нему поближе подойти. Как, Алексей Игнатьевич, с какой дистанции его можно в ночной визир рассмотреть?
– В такую погоду да в такой час... Кабельтовых сорок, пожалуй... И то, если он такой большой, каким кажется.
– Кажется... Посмотрим. Но я не думаю, что это линкор. Он нас увидел, но мы его уже читали достаточно долго к этому времени, значит, радиолокатор на нем не Бог весть что... Хм. И без эскорта. Быстроходный транспорт?
– С радаром?
– Потому и с радаром, что быстроходный и ходит в одиночку. Вот как выдаст сейчас двадцать девять с половиной, так и станет нам всем ясно, кто это нам встретился. Сделаем ручкой и пойдем своей дорогой.
– «Квин»?
– Нет, конечно. Такого не бывает. Но я, пожалуй, рискну. Даже если это линкор, можно его на вкус попробовать, а если не понравится – оторваться еще ночью. Если авианосец – тем более ночью надо разбираться. Сколько ход?
– Сколько ход? – повторил командир корабля.
– Двадцать два пока.
– Очень славно. Доводим до двадцати четырех и смотрим, ускорится он или нет. Если да, то доводим до полного, разомнем кости, нам все равно в ту сторону. А если нет... Подойдем и поздороваемся.
Время тянулось, как привязанное за хвост. Для каждого это был первый в жизни морской бой с надводной, в полном смысле этого слова, целью. Уже никто не сомневался, что им удалось ухватить какую-то удачу, но в ситуации было слишком много непонятного. Неизвестный корабль разразился серией энергичных радиограмм, все кодированные, обращенных понятно к кому. «Советский Союз» и «Кронштадт» шли на обеих его раковинах, с «Чапаевым» чуть позади, но два узла преимущества в скорости, ради которых конструкторы могли пожертвовать и жертвовали многим другим, большой разницы не создавали – они нагоняли противника в час по чайной ложке, медленно выбирая кабельтовы из разделяющей их темноты. Таким ходом советская эскадра догнала бы неизвестного только часов через десять, когда могут появиться гораздо более актуальные проблемы. После двадцати минут такой странной погони Левченко наконец разрешил невозмутимому командиру линкора дать двадцать семь.
Его тоже начинал захватывать азарт. Если от тебя кто-то убегает, то всегда появляется стремление его догнать, это в природе всех хищных тварей. Страх жертвы, бывает, провоцирует и достаточно осторожного хищника. Впрочем, в голове адмирал держал припомнившийся ему эпизод из Первой мировой, когда пара черноморских эсминцев навела на «Императрицу Екатерину» соблазнившийся легкой добычей «Гебен» – до сих пор, кстати говоря, плавающий. Эх, если бы в свое время не перетопили Черноморский флот, свой флот, выстроенный на народные копейки, может, все бы иначе повернулось... Говорят, и Балтийский пытались, только у Троцкого повода не нашлось.
Через три часа погони, уведшей сцепленные невидимыми трассами отражающихся от металла электрических волн корабли на восемьдесят миль к осту, с мостиков линейного крейсера, вырвавшегося еще кабельтовых на тридцать вперед, что-то начали различать. Мощные линзы ночного визира, синхронно связанные с многочисленной оптикой дальномеров, начали проецировать на чуть-чуть более серый восточный горизонт буквально по миллиметру выползающую из него тень.
– Прожекторами? – вопросительно повел бровями огневержец местного значения.
– Нет... Не стоит, – Москаленко покачал головой. Его не оставляло чувство, будто что-то здесь не то.
– Широ-окий... Дли-инный...
Пост ночного визира находился прямо перед боевой рубкой, и при желании, приподнявшись на цыпочки, можно было разглядеть согнувшуюся над окулярами мокрую спину наблюдателя. Два часа назад Чурило выбрал его из сигнальщиков, как имеющего самый темный оттенок карего цвета глаз, и заставил все это время просидеть с открытыми глазами в затемненной каюте неподалеку. По популярному поверью, чем темнее глаза у человека, тем лучше он видит в темноте. Никто не знал, правда это или нет, – но здесь был не тот случай, чтобы устраивать эксперименты. Еще помогали, говорят, кислое, сладкое и красный цвет. Красный цвет на корабле был, в фотолаборатории, но от нее до визира нужно было добираться минут, по крайней мере, десять, что лишало идею смысла.
– О-очень длинный... На корме что-то круглое... Мачта громадная, но не башня...
Темнота впереди вдруг сменилась часто захлопавшими вспышками. Сбоку ахнули, у Москаленко самого в груди екнуло так, что чуть не пробило грудину изнутри. «Vasa incognita»[107] , видимо, понял, что терять ему нечего, и шарахнул из всего, что имелось на борту.