«Глаза потом выклюю, – подумала ворона. – Не улетят».
Через минуту она уже вновь сидела на третьем от земли суку дуба, что стоит в Англии, на окраине Дартмута, на крутом берегу реки Дарт.
…В тот же день, вечером, Одноногий вытряхнул три маленьких яичка из клетки и выбросил их в окно. Он понял, что попугайчики-детки там, внутри лишенных материнского тепла яичек, уже замерзли насмерть, сдохли, откинули копыта, склеили ласты…
Надежды больше нет, ждать далее нечего. Заметив из окна стремительную пробежку крысы вдоль стены дома напротив, Одноногий вышел на улицу и с силой, злобной, слепой, ненавидящей силой, впечатал в землю три яйца, содержащие тела детей Брашпиля и Энжелы, детей, видевших солнце только сквозь скорлупу. Этих толком-то еще не родившихся, а потому и безгрешных детей Одноногий старательно вбил в дорожную грязь каблуком здоровой левой ноги, стоя надежно на трех деревянных опорах – костыле, трости и протезе, – скрипя ими, как бы приговаривая: «Вот тебе, сволочь крысиная, яичница всмятку, вот тебе!»
Вся эта цепь видений пронеслась в мозгу присутствующих, включая и пиратов, привязанных девушек и Аверьянова, за долю секунды слегка омрачив психику каждого: всем стало немного не по себе.
При всей фантастичности видение оказалось весьма убедительным. Каждый узнал в нем, почуял какой-то осколок чего-то своего…
Брашпиль, покачнувшись на плече Одноногого, как-то гортанно булькнул и сначала осел, а потом распластался на плече, свесив крылья на грудь и на спину Одноногого. Ему стало плохо. Голова его, с затянутыми сизой пленочкой глазами, безвольным маятником закачалась вдоль руки.
С распластанным на плече попугаем Одноногий стал выглядеть как адмирал с огромным белым эполетом на левом плече.
– Отыгрался хрен на скрипке, – констатировал поросенок. – Созрел-упал, перо отбросил. Какая гадость эти попугаи! И ведь подумай, Коля, кто-то его ведь целовал в этот пятачок с крючком! Да, что говорить… Бабы! Они же готовы на все, лишь бы свой был, хоть бы и с крючком вместо хрюкала, лишь бы за юбку ее держал, лишь бы с друзьями в корыто с забродившим пойлом не лез, – так ведь, скажи?!
– Скажу, – кивнул Аверьянов, обращаясь к пиратам: – Вы, господа, джентльмены удачи, имеете выбор. Либо выполнить мои скромные требования, либо лечь Одноногому на плечо, вот как этот орел.
Воцарилась тягостная тишина. Только ветерок шелестел в снастях да скрипела от легкой качки сломанная хронотопом передняя мачта.
– Угрожаешь? – хрипло спросил Одноногий.
– Ставлю в известность.
– А что нам будет, если мы выполним твои требования? – Одноногий слегка повел взглядом влево, поверх конвульсирующего на плече попугая в сторону привязанных к мачте девиц.
– Я вас не убью, – пообещал Николай. – Вы останетесь целы-здоровы…
– Убил попугая…
– Я? – удивился Аверьянов. – С чего это вы взяли, что я его убил?
– Я воскрешу его, Одноногий. Я верну тебе попугая, – качнулся всем телом витающий над палубой поросенок. – Другой бы спорил, плевался б, драться лез… Я – нет! Ты делаешь, и я делаю. Выполняете требования – получаете попугая, здорового, полного сил и надежд! А если ты не делаешь, то я вас всех уделаю…
– Говори, – кивнул Одноногий Коле.
Николай указал на испачканные лопаты:
– Сундук, который вы выкопали, ну, или что там у вас, сюда несите, мне… Я посмотрю, чего вы накопали. Это первое.
Четверо пиратов, повинуясь кивку Одноногого, немедленно направились к кормовой надстройке.
– Если вздумаете капризничать или баловаться, у меня разговор короткий. – Николай угрожающе помахал стволом «марголина». – Я в угол озорников не ставлю. Только к стенке.
– В переносном смысле, конечно, – пояснил поросенок.
– Между глаз, в роговое отверстие, – подтвердил Аверьянов. – Ну что замерли-то?! Сундук сюда мигом, козлы морские!
– Горный козел – знаю, – кивнул поросенок и задумался, перечисляя вполголоса: – Морские коньки, морские львы, они же калифорнийские, морские котики, морская корова, она же Стеллерова, морская свинья, ну, конечно, морской черт, морской волк… Но морские козлы или морской верблюд, допустим… – с сомнением протянул он. – Это что-то новое. У тебя Карл Линней в родных не числился, Аверьянов? Товарищ сухопутный капитан?
Николай указал Одноногому на полосы крови на палубе:
– Кто?
– Охотились, – ответил Одноногий слегка удивленно. – Устали от рыбы…
– Понятно. Мясо себе оставьте. Мясо вредно. А кок пусть принесет мне сюда свежие потроха и слитую свежую кровь. Это будет пункт два.
– Дальше? – спросил Одноногий.
– Да вроде все. Больше как будто ничего и не нужно от вас, – пожал плечами Аверьянов. – Сейчас подумаю, вдруг что-нибудь забыл…
Мельком он кинул взгляд на привязанных к мачте Свету и Веру.
– Вот сволочь… – прошипела Вера, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
Светлана, невеста, широко раскрыв от удивления и ужаса глаза, смотрела на него и сквозь него; похоже было, что она стала плохо соображать от пережитого и не успевает вовремя и правильно оценивать происходящие события. В ее затуманенном взоре были бешеный гнев и мольба о помощи – довольно дикое сочетание эмоций.
Они не понимали простейшей вещи: чем более они ценны для Николая с точки зрения пиратов, тем с большей вероятностью их могут использовать в качестве живого щита, прикрытия, а то и убить одну из них с целью устрашения спасателей.
В них говорила всепобеждающая женская обида: на них плевали, ими пренебрегли.
Что может быть страшнее для девиц, для женщин? Угроза группового изнасилования всем пиратсоставом с последующим утоплением – пустяк по сравнению с перспективой быть связанной, привязанной, но после этого и вопреки логике забытой, не раздетой, не избитой и не спасенной – словом, абсолютно – даже извращенным способом! – не востребованной.
Аверьянов скользнул по лицам девушек равнодушным, не замечающим их взглядом и отрицательно покачал головой:
– Пока что-то ничего путного вспомнить не могу. Позже, может быть, вспомню…
Одноногий, да и все остальные пираты выглядели весьма обескураженно: основной, с их точки зрения, предмет переговоров совсем не вызвал интерес у прибывших.
– А девок, значит, не берем? – вкрадчиво поинтересовался Одноногий. – Принцесс-то?
– Да ну к шутам, они заразные, – отмахнулся Аверьянов. – Пусть остаются.
– Я аплодирую тебе, Аверьянов! – От удовольствия поросенок сделал в воздухе бочку, двойной боевой разворот и иммельман. – Ye-es-s-s!!! …Это круто! «Заразные»! Фу, гадость! Да, находка!
Пираты, наиболее близко стоящие к задней мачте, слегка попятились от девушек.
– Верно! – «вспомнил» поросенок. – Мы же сюда их привезли, чтобы подальше, чтоб сжечь живьем. А то чего их одевать-то так было? А как не одевать? Они же жертвы для наших кровожадных богов! Одеть получше, сжечь поярче… Очищение огнем…
Света, открыв было рот, собралась закричать, но вместо этого оглушительно чихнула.
– Будь здорова! – кивнул ей Николай. – Крепко простудилась. Ну ничего! Костер все спишет…
– Погребальный! – подчеркнул поросенок. – Не забывай уточнять.
– Да я из деликатности, – объяснил Аверьянов. – Чтоб лишний раз не напоминать им, не расстраивать. Оп-па! – повернулся он к четверым пиратам, принесшим в этот момент сундучок. – Показывай!
Сундук был невелик, ведра на два по объему.
– Так-так… Ювелирные изделия из желтого металла, бижутерия… Украшения из прозрачных и полупрозрачных ограненных минералов либо веществ неизвестного химического состава, различных цветов… Бусы, состоящие из бусинок шарообразной и эллипсоидной формы, размером от пяти до тридцати пяти миллиметров в диаметре… белого, розового и черного цветов с характерным жемчужным блеском… Пойдет! Вон туда, в люк поставьте. Прекрасно. Так, молодцы! – Николай перевел дух, понимая, что сейчас не тот момент, когда стоит снижать темп и степень давления на потенциального противника, превосходящего его во всем, кроме смекалки и житейского опыта. – Ага! А вот и потроха приехали! Так. Господин кок, слушай мою команду. Потроха делишь примерно пополам и выкидываешь за борт: половину – с правого борта, половину – с левого. Кровь. Что непонятно? Половину кувшина с кровью выливаешь с левого борта, половину – с правого…