Утром я прибыл в аэропорт Верхотомска в настроении «Если есть в кармане пачка сигарет». Позвонил Чердынцеву и сообщил, что меня вызвал Ширяй. Александр Николаевич отгрузил в мой адрес изрядную дозу проклятий за раннюю побудку, запретил звонить первого января и отрубился.

А я сел в самолёт и прилетел в Шереметьево. Оттуда доехал на «Аэроэкспрессе» до Белорусского вокзала, взял такси и двинул в особняк Ширяя. Умудрился прибыть даже раньше, чем он сам.

Пришлось ждать в вестибюле, оформленном с намёками на античную римскую виллу. Забывают любители Рима, что с ним сделали варвары. Я чувствовал себя именно варваром. Варваром, которому, кроме своих цепей терять было нечего. Варваром, пришедшим втоптать в землю это царство роскоши, воздвигнутое на крови и разврате.

О Варваре Драч по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Телефон её был выключен, а в офисе комментариев не давали. И это всё настраивало вполне на определённый ход мыслей.

Кофе в вестибюле у Ширяя не предусматривался, поэтому я съехал вперёд в глубоком кожаном кресле, вытянул ноги и закемарил. Солдат спит, служба идёт. А вообще, на душе было никак. Ни хорошо, ни плохо. По-рабочему. Зачем я явился в этот мир? Чтобы наслаждаться или чтобы биться?

Ответ был очевиден. Человек рождён для счастья, сказал в ютубчике какой-то гуру психологии. Или специалист по личностному росту, знать бы ещё, что это за хрень такая. Сказал и обманул, а может и сам не знал.

Эти гуры те ещё спецы. Короче, смысл в том, что счастье без битвы невозможно. Если ты его не добыл в бою, если не перетерпел, не перестрадал, не висел на волоске, не был переломан, пережёван и выплюнут — хрен тебе, а не счастье. Одно из откровений Бешеного. Пользуйтесь, кому надо.

— Молодой человек, — услышал я через некоторое время, — Глеб Витальевич просит вас подняться к себе. Можно ваш паспорт, пожалуйста?

Надменный при встрече и смотревший на меня, как на червя, теперь этот ресепционист выглядел заискивающим.

— Что же вы не сказали, что являетесь личным гостем Глеба Витальевича?

— Не парься, — пожал я плечами, — я и сам не знал. Можно идти?

— Да-да, проходите, пожалуйста, в сигарный клуб, знаете, где это?

— Найду.

Я прошёл через раму и турникет, поднялся по лестнице и подошёл к двери той самой комнаты, где мы уже встречались с Ширяем и завтракали. В конце коридора я заметил ту же барышню с тележками, что и в прошлый раз.

Интересно, кто-нибудь пробует еду, прежде чем к ней прикоснётся босс боссов? Я усмехнулся, оценивая открывающуюся перспективу.

— Проходи, — приветливо улыбнулся Ширяй, когда я заглянул в каминный зал. — Сейчас позавтракаем, если ты не против.

Ширяй тяготел к роскоши, пытаясь делать вид, что это его врождённая черта, поскольку он всегда был при бабках. Ну, типа он эдакий Ротшильд, сделавший себя сам. Между тем, я неплохо помнил времена, когда он эти бабки активно стяжал. И то помнил, как один из его самых безбашенных и отшибленных бригадиров прессовал Юлю Салихову, насильничал в коммерческом ларьке и вообще совершал много всевозможных дел, нехарактерных для порядочных господ.

А он, Ширяй, находясь в бане у генерал-майора Деменёва, велел менту Никитосу предложить мне лишить жизни эту самую Юлю, а в случае отказа, забрать жизнь у меня самого. Что мой дружбан и сделал. Хоть, я думаю, и без радости, но, тем не менее. Тем не менее…

— Не против, — кивнул я и улыбнулся. — Кто как ест, тот так и работает. Буду на вас сейчас хорошее впечатление производить.

Он засмеялся. И я засмеялся. Открыто и свободно. И, если честно, я неожиданно почувствовал облегчение. Да, мне как-то легче стало. Освободилась грудь, снег растаял. Саднить не перестало, а вроде как терять стало нечего, ну или почти нечего, а значит, можно стало играть остро и опасно. Переть напролом, когда надо, и не оглядываться назад. И не бояться никого огорчить, если вдруг, что не получится…

И ещё, что тоже можно было отнести к несомненным плюсам, внутри меня с новой силой разгорелась злость. Не мстительная, мелочная и обидчивая, а настоящая, классовая ментовская злость, направленная по умолчанию на криминальных тварей. На всех вместе и на каждую в отдельности.

Ловкая барышня закатила свои тележки и превратила большой стол в произведение искусства, доступное лишь толстосумам, завтракающим в лучших ресторанах этого прогнившего мира.

Почки заячьи верчёные, головы щучьи кручёные, икра чёрная, красная, или как там…

— Паштет бери, — порекомендовал Ширяй показывая куском хрустящего румяного багета на блюдо-не блюдо, маслёнку — не маслёнку с розово-бежевой массой с жёлтыми вкраплениями жира. — Это фуа-гра с портвейном. Чудесный глубокий, но деликатный вкус и шелковистая структура. Ты разбираешься в высокой кухне?

— Ещё бы, — кивнул я. — Если кухня низкая, то я и за стол не сажусь обычно. Меня хоть сейчас бери и ставь ресторанным критиком. Каких только профессий не принесли новые времена, не правда ли? Вот то ли дело в старину?

— Ешь, философ, — усмехнулся он. — Фуа-гра хоть пробовал когда-нибудь?

Я спирт «Рояль» пробовал, а он любую фуагру кроет по всем фронтам. Я улыбнулся и начал есть. И ел без стеснения, жеманства и кокетства. Хорошо ел, идейно. Будто экспроприировал экспроприированное.

— Ну что, ты насытился? — спросил дедуля, когда я откинулся на спинку стула.

— Так точно, Глеб Витальевич. А Ангелина к нам сегодня не присоединится?

— Вспомнил, когда сам наелся, — засмеялся он. — Давненько я не видел, как еда исчезает с такой скоростью.

Увидишь скоро. Насмотришься. До изжоги. На зоне фуа-гра с портвейном не каждый день выдаётся, я точно тебе говорю, но там и баланда влёт уходит.

— Ладно, давай поговорим о том, что было в Дубае, — сказал он наливая себе кофе в чашку.

— Давайте, — кивнул я и подробно рассказал о событиях случившихся во время моей последней поездки.

Казалось, что она была год назад, по меньшей мере.

— А что с Настей? — как бы мимоходом поинтересовался он.

— С Настей? — переспросил я, и злое пламя внутри меня полыхнуло сильнее. — У нас в Дубае не было Насти.

— Не в Дубае, ты же понял меня. В Верхотомске. Ты срочно улетел спасать Настю и бросил Ангелину. Разозлил Давида. Я про неё спрашиваю. Что с ней?

— Всё хорошо, — пожал я плечами.

— И всё?

— А что? — нахмурился я.

— Перестань дурачком прикидываться. Рассказывай. Что хотел Гагарин? И что за беда с ним случилась?

Я чуть прищурился и внимательно посмотрел на Ширяя.

— Что, не ожидал? — хмыкнул тот. — Я много, чего знаю. Я вот только ожидал, что о подобных событиях, в которых ты участвуешь я от тебя буду узнавать…

— Так я Давиду Георгиевичу докладывал, — пожал я плечами. — Он же в курсе был.

Можно было ожидать, что Нюткин, лишившись опоры, побежит к Ширяю, как уже бывало. Он будет лавировать, перескакивая, как летучая рыба, с борта одного траулера на другой.

— И то, как раздобыл необходимые Гагарину документы?

— Я попросил у Давида, но он мне отказал. Поэтому я сам нарисовал по образцу из интернета.

— Прыткий какой. А то, что завалил Гагарина тоже говорил?

— Зачем бы я на себя наговаривал? — усмехнулся я.

— Я тебе скажу, парень, для своего возраста ты слишком глубоко увяз во многих взрослых историях, тебе так не кажется?

Точно, Нюткин, политическая проститутка. Припекать, похоже стало, вот он и засуетился, хорёк.

— Не знаю, Глеб Витальевич, — пожал я плечами, — вам виднее.

— Так что Настя твоя? — спросил он.

— Да всё в порядке. Гагарин, знаете ли нанял уголовников, чтобы похитить девятиклассницу, вообще ничего святого у человека. Так что, скажу честно, никаких сожалений по случаю его кончины я не испытываю.

— И как ты это всё разрулил?

— Полиция всё разрулила, не я.