– Анка, шевелись! Господа за пятым столом заждались напитки! – хозяин таверны, пан Гресс, легонько толкнул меня в спину.

Подхватив тяжелый поднос, я засеменила вперед. Троица местных забулдыг, заказавших дешевое пойло, мало походила на господ, но моего мнения, конечно, никто не спрашивал.

– Ваше угощение, – мои губы разомкнулись, выдавая заученную фразу, пока руки привычно расставляли миски и кружки на столе.

Самый мерзкий тип из компании не упустил возможности пощупать, как бы ненароком, мои бедра. В попытке увернуться я запнулась о подол длинного платья, неловко заваливаясь набок. Ушлый «господин» тут же утянул меня к себе на колени. Горячее зловонное дыхание обожгло щеку.

– Красотка сама падает в объятья, грех не воспользоваться моментом! У меня для тебя подарок! – на его ладони вспыхнул крошечной искоркой и расцвел огненный цветок.

Отвращение, острое и тошнотворное, подкатило к горлу.

– Томаш, оставь ухаживания для тех, кто их действительно желает. Твоими фокусами никого не удивить, – мне наконец удалось высвободиться из цепких объятий.

– Все равно будешь моей! – донеслось вслед.

Хлопнув массивной дверью, я поспешила скрыться на кухне. Устало опустилась на лавку и прижала руки к пылающим щекам. Два года работы подавальщицей не прошли даром – к подобному привыкаешь. Находясь в обществе изрядно подвыпивших мужчин, часто подвергаешься «ухаживаниям». Но обычно это безобидные шлепки, мимолетные прикосновения. Томаш Дробны же проявлял ко мне нездоровый интерес, с каждым месяцем его домогательства становились все более грязными. Один его вид заставлял сердце биться быстрее, в душе поселилось беспокойство.

– Ох, девочка моя, до добра это все не доведет! – Бона, пожилая грузная повариха, с сочувствием похлопала меня по спине. – Надо что-то делать, а не то жди беды.

Вместе мы не раз перебирали возможные «пути отступления», пытались придумать план побега, найти хоть какую-то возможность. Пока без толку. Но, вместо того чтобы окончательно раскиснуть, я одарила Бону натянутой улыбкой и, подскочив с места, принялась составлять на поднос тарелки с дымящимся рагу и упоительно пахнувшими копчеными колбасками.

– Для грусти не время, тетушка, зал битком, – подмигнув опечаленной поварихе, я снова поспешила к столам гостей.

Оставшаяся часть вечера прошла без приключений.

Таверна наполнилась ароматами: сытные запахи томленого в пиве мясного окорока и только что испеченного ржаного хлеба с тмином смешивались с терпким духом разливаемого эля и пряным букетом крепленого вина.

Я привычно кружила по залу с нагруженным кружками и мисками подносом, уже не замечая его тяжести.

За столы к подвыпившим мужчинам подсаживались улыбчивые женщины в ярких платьях. Их звонкий смех тонул в общем гомоне, а где-то у камина звучала нестройная, но душевная песня о далеких берегах и зеленых холмах родины.

В углу, подперев голову, сидел Томаш. Он больше не пытался ко мне приставать, утопив свои амбиции в кружке с пивом. Но его тяжелый, похотливый взгляд ощущался почти физически, словно бы меня окутывала липкая паутина.

Едва жива от усталости, я прошмыгнула в комнатку для прислуги. Мы жили здесь вместе с Боной и еще одной подавальщицей, Элькой. Пара горничных обитала на втором этаже таверны, где было несколько комнат – пан Гресс предлагал гостям не только пищу, но и постой.

Я скинула пропахший пивом фартук, расшнуровала платье и потянулась к тазу. За день так набегаешься, что к вечеру тело чешется, уснуть не могу, пока не обмоюсь. Товарки посмеивались: «Не госпожа ж, чтоб каждый день мыться!». Но мне было все равно. От прохладной воды кожа мигом покрылась мурашками.

Вся моя жизнь умещалась в этих четырех стенах. Здесь лежали три тюфяка, которые приходилось постоянно перетряхивать, чтобы сено не сопрело. На них – шерстяные одеяла, колючие и не раз штопанные, но теплые. Скамья, служившая и комодом, и вешалкой, небольшой сундук со скромным бабским скарбом – парой поношенных чулок, запасным платьем и поеденной молью шалью.

Воздух в комнатушке был спертым, густо пропахшим старым деревом и едким маслянистым дымком от чадящей в углу лампы, свет которой отбрасывал беспокойные танцующие тени.

Бедновато, но мне доводилось спать и в худших условиях.

Юркнув под одеяло, я с облегчением вытянула уставшие ноги. Пахать в таверне приходилось до глубокой ночи, ведь поток гостей не иссякал никогда: утром подавали завтрак для постояльцев; отобедать захаживали торговцы и прочий честный народ; вечером же для всех желающих рекой лилось вино и пиво.

Забыться бы благостным сном, но тревога, поселившаяся внутри, не давала сомкнуть глаз. Взбудораженная вечерней выходкой Томаша, я снова принялась размышлять о своей жизни. Все сводилось к одному: нужно бежать.

Почему это происходит со мной? Все просто: я родилась не в том месте, в неподходящее время и, очевидно, не была желанным ребенком. Своих родителей не знала, потому что младенцем меня подбросили на порог сиротского дома при церкви. Мы обитали в полуподвальном помещении, холодном и сыром. Вкусной пищей не баловали – редко удавалось отведать что-то, кроме хлеба и жидкой овощной похлебки. Зато работой не обделяли. С малых лет нас отправляли собирать урожай в полях, управляться в хлеву, помогать рыбакам на берегу.

В памяти внезапно всплыло воспоминание. Тогда я чувствовала себя такой же безумно уставшей, как сегодня, но была намного младше.

Конец лета, сезон сбора урожая. Мы с Густавом – молчаливым мальчиком с волосами цвета соломы, моим единственным на тот момент другом – с утра до вечера ползали по бесконечным полям, собирая горох. Корзины тяжелели с каждым часом. От пыли щекотало в носу, солнечные лучи припекали спину, а пальцы стали липкими от сока стручков.

– Еще рядок, Анка, – шептал Густав охрипшим от усталости и жажды голосом. – Потом отдохнем.

Это была ложь. Никакого отдыха не предвиделось. Как только заканчивался один участок, надсмотрщик, тощий и злой монах пан Жнецки, жестом указывал на следующий. Его ряса уродливо чернела на золотисто-зеленом поле, а лицо не выражало ничего, кроме нетерпения.

К полудню у меня начала кружиться голова от жары и голода. Я потянулась за очередной охапкой стеблей, но мир внезапно поплыл. Пришлось опуститься на четвереньки, чтобы хоть немного перевести дух, сил совсем не осталось.

Пан Жнецки не бил нас, нет. Он подошел и посмотрел сверху вниз, его взгляд, тяжелый и безразличный, будто оценивал мою усталость. И нашел ее недостаточной.

– Грех предаваться лени, дитя. Если ты не работаешь, ты не ешь. Вставай!

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Рядом гневно пыхтел и сжимал кулаки мой друг. Но мы оба знали, что он за меня не заступится, иначе наказание ждет нас обоих. Густав лишь молча протянул глиняную флягу с теплой затхлой водой. Это вся помощь, на которую приходилось рассчитывать.

В тот вечер мою миску с похлебкой отдали другому – здоровенному детине, который натаскал больше всех корзин. В назидание. Я же кое-как доползла до своей койки в подвале и пролежала там до утра, не двигаясь, чувствуя, как ноет каждая мышца. И вдвойне обиднее было от того, что мой труд остался без какого-либо вознаграждения, я не заслужила даже порции дрянного водянистого рагу. Я ощущала себя полностью истощенной: от усталости тело перестало повиноваться, а несправедливость выжигала душу изнутри.

Гораздо больше мне нравилось возиться с рыбой, помогая с уловом. Хоть руки и воняли потом несколько дней, но было время помечтать. Работы на пристани хватало – Бохница располагалась аккурат на берегу Темного моря, и рыболовством тут не промышлял только ленивый.

В небольшой порт захаживали и торговые корабли, а порой и пиратские шхуны. Мы во все глаза рассматривали сверкающие корпуса и вздымающиеся в небо мачты. Каждый из приютских ребят грезил однажды оказаться на палубе: мальчишки жаждали покорять моря, девчонкам хотелось уехать из Бохницы подальше, чтобы встретить заграничного принца, жить с ним долго и счастливо.