— Зачем тогда они просят помощи у меня?

— Хотят убедиться, что ничего не упустили.

— Джо, а сколько там, на этих счетах? Как ты считаешь?

— Не знаю. Пара миллионов, наверное.

Я беспомощно опускаюсь на стул. Я и представить не могла, что рядом с дядей Луи когда-либо вращались настолько огромные деньги.

— В «Мраморе Монте» таких денег никогда не водилось.

— Потому что дядя Луи платил налоги, зарплаты и прочее.

— А в «Стильном гангстере» не платил, да? — Сердце начинает колотиться. — Что это значит? Меня могут обвинить?

— Увы, по завещанию дяди ты унаследовала все активы «Мрамора Монте», но вместе с ним все долги и обязательства. Других наследников нет, и разбираться с недоделанными делами, кроме тебя, некому. ФБР и налоговая относятся к «Стильному гангстеру» как к законному бизнесу. Потому и раскручивают ниточки банковских операций и пытаются подвести под налогообложение. Вот что им нужно.

— Хотят получить свое. Могла бы и догадаться. — Я вытираю лоб рукавом пижамы. Только бы не зарыдать. — Джо, мне очень нужна твоя помощь. Я просто хочу… чтобы все это осталось позади.

— Понял тебя. Мы можем заявить, что дядя Луи держал деньги на счетах временно и собирался в дальнейшем уплатить налоги.

— А сработает?

— Попробуем, — отвечает Джо и тяжело вздыхает. — Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно.

— Мама с папой волнуются за тебя. И скучают.

Чем дольше я в Италии, тем меньше мыслей о Лейк-Комо.

— Можешь написать им письмо, послать сообщение, хоть что-нибудь?

— Я подумаю.

Поблагодарив брата, я вешаю трубку. Прохлада навевает воспоминания о прошлой осени в Нью-Джерси. Об одном дне с мамой и дядей Луи, который хочется занести в заметки.

Мы с мамой и дядей Луи стояли на влажной земле перед участком Каподимонте на кладбище Святой Екатерины. На семейном памятнике из полированного «калакатта неро» сверкали золоченые буквы. Сам памятник был выполнен в виде двери — в детстве мне говорили, что она ведет прямо на небеса.

— Поступай правильно — и попадешь в рай, — любила повторять бабушка Монте.

Здесь покоились мои предки со стороны Каподимонте: Филомена, Луиджи, Мария Луиза и zia Джузеппина. Дядя Луи и тетя Лил позаботились о своих могильных плитах заблаговременно. А газон на нашем последнем пристанище был не хуже, чем на поле для гольфа в элитном загородном клубе.

— Даже после смерти все должно быть красиво, — произнес дядя Луи.

Они с мамой стояли у недавно установленного надгробия бабушки Монте. Матовые золотые буквы отлично смотрелись на черном мраморном ониксе. Дядя Луи смахнул с могильной плиты пару опавших листьев.

— Ну как вам? — спросил он.

— Прекрасно, дядя Луи.

— А тебе нравится, Филли? — осторожно поинтересовался дядя.

— Она была святой, — только и сказала мама, промокнув глаза.

Стоило кому-то из Монте или Баратт умереть, сразу после мессы покойного спешили причислить к лику святых, отбросив некоторые факты и полностью переписав биографию. Злодеи становились героями, герои — святыми, а святым потом возносили молитвы, чтобы похлопотали там за нас в раю. Каждому была уготована своя роль как в жизни, так и после смерти.

Дядя Луи отступил чуть назад и, прищурившись, еще раз оглядел памятник.

— Думаю, маме бы понравилось.

От этой мысли глаза его наполнились слезами. Тут же разыгрался ветер. Он подхватил с земли сухие листья и закрутил их, как шары с номерами выигрышных билетов в лототроне. Дядя Луи с его претензией на суровость мог бы сказать, что глаза заслезились из-за ветра. Но оправдания были ни к чему. Приближался День благодарения, а с ним и мысли о всех, кого мы потеряли, в том числе о бабушках и дедушках. Неважно, Баратта или Монте, отпускать любимых было почти так же тяжело, как отпускать гнев.

— Миритесь сейчас же, — внезапно выпалил дядя Луи, будто мысль свалилась на него с лавандового неба, как бумажная звездочка. — Все эти ссоры уже надоели. Жизнь так коротка. Давайте. Прямо здесь, под открытым небом, в этом священном месте, где нас никто не слышит, кроме мамы. Поговорите же.

Мама начала первой:

— Как ты можешь все еще злиться на меня, когда я оплакиваю свою мать?

— Ну а я оплакиваю свою бабушку.

— Соболезнования нам всем, — тихо проговорила мама.

— Бабушка Монте хотя бы не сговаривалась с бабулей Би за твоей спиной, когда вы с папой ссорились. Она оставалась на твоей стороне. На стороне своей дочери.

Мама повернулась ко мне:

— Не спорю, у нас с папой тоже было не все гладко. У меня даже нервный срыв случился вскоре после свадьбы.

— Что?

Неприятно узнавать, что у твоих родственников были проблемы с психикой, хотя чему я удивляюсь.

Дядя Луи поднял ладони параллельно земле и сделал такой жест, будто месит тесто, этим он призывал меня не горячиться и слушать спокойно.

Мама кивнула и полезла под пальто, чтобы вытянуть из-под бретельки лифчика чистый платочек.

— Я тогда пошла к отцу Раушу, и он пообещал организовать признание брака недействительным. А ты уже подала на аннулирование? — сверкнула она на меня черными глазами.

— Я не собираюсь тратить на это пять тысяч долларов, когда у меня машина не на ходу.

— Мы с папой все-таки остались вместе, как можно догадаться. После того срыва, пережив очень сложное время, мы полюбили друг друга еще сильнее. Родился Джо, потом Конни, а потом ты, наш нежданчик.

— Я думала, ты всегда мечтала иметь троих детей.

— Хотелось, чтобы ты считала себя частью плана, однако на самом деле третьего ребенка мы не планировали. Но ты появилась и принесла нам только радость — по крайней мере, когда задышала самостоятельно и отпала необходимость в реанимации.

— В какой реанимации?! — Я вытаращилась на дядю Луи, но он потупил глаза. — Меня держали в кювезе?

— Целый месяц.

— Семь недель, Филли, — поправил маму дядя Луи.

— Ты приходил каждый день, Лу. Этого не отнять.

— Каждый день? Почему же ты мне не рассказал?

— Не мне такое рассказывать.

— Мам! Ну ты-то почему мне не рассказала?

— Мне так посоветовали. Возможно, твои проблемы с тревожностью проистекают из того времени в инкубаторе, но это лишь предположение, — ответила мама.

— А почему сейчас рассказываешь?

— Ну мы тут вроде откровенничать пытаемся! — возмущенно всплеснула она руками. — Я всю жизнь за тебя тряслась, понимаешь? Не вини меня, я хотела когда-нибудь рассказать, но после первой твоей панической атаки педиатр меня отговорил. Сказал, что тебя это только еще больше растревожит. К другим врачам я тоже обращалась, уж поверь. Стольких объездила. Курсировала до Белмара и обратно чаще, чем фургон с пивом. Много ли я знала о тревожности? Да в этом толком никто не разбирался. Один врач мне сказал, что можно не обращать внимания, мол, перерастешь. Не переросла. И куда мне было бежать?

— Мне очень жаль.

Почему я так сказала? Точно не с позиции слабости. Скорее, от облегчения. Теперь-то, после ее признания, я поняла, почему она меня удерживала, просила не рисковать и отговаривала учиться в университете с общежитием. Просто боялась, что я умру.

— Я желаю тебе счастья, — сказала она.

— Правда? Тогда хватит подталкивать меня к примирению с Бобби.

Мама тяжело вздохнула:

— Да, это не мое дело, но вот такие дела и волнуют материнское сердце больше всего.

— Мам. Прошу тебя. Хватит шушукаться с Бейб Биланчей.

Одобряя мой тон, дядя Луи показал мне «окей» из-за маминой спины.

— Не понимаю, о каких ты шушуканьях. После вашей свадьбы мы стали одной семьей.

— Нет, не одной. Они не кровные родственники. Бывшие свекры, и только.

— К чему ты ведешь? — Мама раздраженно растопыривает пальцы. — Чего ты хочешь? Как мне себя вести? Скажи, что делать, и я сделаю.

— Перестань таскать Бобби куриные отбивные.

Мама подняла глаза к небу и скосила их, будто читая надпись на летящем в вышине дирижабле.