На грунтовой дороге к месту произрастания трюфелей машину отчаянно трясет.

— Главное напоминать себе, — говорит Конор, — как вкусны будут найденные трюфели. Любые неудобства того стоят!

— Повторяй это чаще, пожалуйста, — просит его Фарра.

Рафаэль идет за Форцей, а вслед за ними и мы углубляемся в лес по узкой тропке. На пути небольшой ручей, мужчины перепрыгивают его, а мы с Фаррой медленно перебираемся на другую сторону по камням.

Мы проходим около полумили, как вдруг Форца принимается лаять и кружить вокруг дерева в паре метров от тропинки. Рафаэль делает нам знак пока стоять на месте. Вскоре собака начинает откидывать лапами ветки и листья у подножия дерева, обнажая голую черную землю. Будто могильщик, она роет глубже, формируя ямку. Рафаэль опускается на колени, достает из кармана лопатку и осторожно скользит ею по стенкам ямки. Вскоре ему удается добыть черный округлый гриб с белыми прожилками.

— Brava, Форца! — хвалит собаку Рафаэль и показывает нам добычу. — Tartufo! Splendida![75] — восклицает он и убирает трюфель в полотняный мешочек на поясе. — D’oro. Я приезжал месяц назад. Ничего не было. Отличный день мы выбрали! Кто хочет покопать?

Я вызываюсь, надеваю перчатки и встаю на колени рядом с Рафаэлем. Форца снова лает.

— Наверное, тут еще есть, — поясняет Рафаэль.

Я роюсь в земле руками, пытаясь нащупать гриб.

— Нет, надо копать! — велит мне он.

Я пытаюсь делать как Форца, но проводник все равно недоволен.

— Покажите как, — прошу я.

Рафаэль копает руками вглубь ямки. Закрыв глаза, он пробирается к корням дерева.

— Se non scavi in profondità avrai sempre fame.

Урок очень прост: кто не копает, всегда голодает. Не знаю, что на меня находит, но я тут же вонзаюсь руками в холодную землю. Продравшись сквозь переплетение корней, утопаю пальцами в рыхлом слое.

— Сейчас-сейчас! — кричу я и ковыряю дальше, пролезаю все глубже, пока не нащупываю гладкий камень. Нет, не камень — гриб. Вцепляюсь в него обеими руками и высвобождаю из земли. Форца лает. Я поднимаюсь и протягиваю трюфель Рафаэлю: — Non voglio avere fame![76]

Рафаэль стряхивает землю с трюфеля и возвращает его мне. Я убираю гриб в поясной мешочек.

Форца и Рафаэль уводят нас глубже в лес. Собака бежит то к одному дереву, то к другому. Мы выбираем такое, корни которого выступают над землей и оплетают ее, как паутина. Наш проводник показывает, где копать, и все очень стараются. Фарра проявляет особую настойчивость и с помощью Рафаэля тоже выуживает из-под корней небольшой трюфель. Она ликует, но сил у нас почти не осталось. Мы решаем спуститься с горы пешком. По пути нас встречают удивительные сюрпризы: серебряный ручеек, голубое озерцо и лиловое закатное небо, уходящее на горизонте в лавандовый.

В поезде на обратном пути Конор, Гаэтано и Фарра играют в карты. Я сижу с книгой, но вдруг слышу жужжание телефона в рюкзаке. Еще сообщение от детектива Камповильи:

Я отпираю входную дверь. Смоки несется встречать меня. Почему никто не рассказывал мне, как приятно возвращаться домой, когда там ждет любящий питомец? Я кладу рюкзак на диван, включаю свет, открываю двери на балкон. Расшнуровав туристические ботинки, наконец выпускаю ноги на свободу. Потом стягиваю носки и бросаю их на пол. Уже по пути к ванной замечаю на кухонной тумбе букет подсолнухов.

Не успеваю я выложить фото букета с подписью «Любимые цветы Паваротти», как раздается стук в дверь.

— Мама приглашает тебя на ужин, — объявляет Анджело с порога. Он с любопытством разглядывает мою походную одежду.

— Ходила за трюфелями, — объясняю я.

— Понятно. Так что насчет ужина?

— Очень мило со стороны твоей матери пригласить меня. Она и так много сделала. Позволила мне оставить кошку. Что может быть лучше? Джейк Джилленхол поселится этажом ниже и влюбится в меня? Мне снизят арендную плату? — шучу я, потирая руки.

— На последнее вряд ли можно рассчитывать, — улыбается Анджело, облокотившись на дверной косяк. — Тебе нравятся такие, как Джилленхол?

— Наверное.

Хоть у Анджело и есть девушка, флиртовать с ним приятно.

На одежде Анджело пятна от скипидара и оставшиеся после шлифовки полоски каменной пыли. Обувь заляпана каплями краски и напоминает картины в стиле пуантилизма. Анджело Страцца потихоньку начинает мне нравиться.

— С удовольствием принимаю приглашение.

— Мама будет очень рада.

— А ты? — вырывается у меня.

— Я всегда тебе рад, — удивленно отвечает он.

— Хорошо. Во сколько встречаемся?

— Через час сможешь?

— Perfetto.

Анджело стоит и смотрит на меня. Уровень воды в ванне наверняка поднялся уже высоко. Пора прощаться, но сын хозяйки не двигается с места.

— Va bene. Увидимся через час, — говорю я, чуть подталкивая входную дверь.

— Va bene, — вторит он и закрывает дверь за собой.

Я сбрасываю запачканную землей одежду и забираюсь в ванну. Смоки запрыгивает на раковину и смотрит на меня.

— Чего ты? Я на ужин собралась.

Смоки не отводит глаз. Наоборот, глядит слишком пристально.

— Анджело уже занят, ясно? У него есть девушка. Так что не вариант. Ну поцеловались мы разок, ничего такого. То было на прощание. А сейчас просто визит вежливости. Обычный ужин.

Но Смоки не верит. Соскочив с раковины, она удаляется в гостиную. А я до подбородка опускаюсь в горячую воду с пеной. В пузырьках тело ощущается невесомым. В Карраре я уже приняла больше ванн, чем за всю жизнь в Лейк-Комо. Мне не хватало того, чего я толком не знала. Есть что обсудить на следующей сессии с психотерапевтом.

— Я из тех, кто любит ванну, — вслух произношу я. — Душ — это не по мне.

Лежа в воде, я пишу ответ детективу Камповилье:

Положив телефон на махровое полотенце, я вновь ухожу в воду. На ее поверхности серебристыми комьями громоздится пена. Как я жила все эти годы, отказывая себе в удовольствии поваляться в горячей ванне с пеной, пахнущей калабрийским апельсином, словно запасы пены, покоя и радости ограничены? Проект за проектом я любовалась на шикарные ванны клиентов, а потом выходила из их домов и жила дальше в состоянии депривации, будто ничего другого и не заслуживаю. Видать, жизнь представлялась мне сплошной каторгой, мучением, крестовым походом, а самобичевание — способом заработать местечко в раю. К чему откладывать? Девочки-католички предпочитают страдать в настоящем, чтобы не расплачиваться в будущем. Тридцать четыре года ушло, чтобы понять, что подавляемое желание было не прихотью, а потребностью.

Я вылезаю из ванны, наспех вытираюсь и открываю на телефоне свои заметки для психотерапии. «Там, где я живу, должна быть ванна. И никаких компромиссов», — набираю я, а потом принимаюсь записывать очередное воспоминание.

У тоннеля Линкольна со стороны Джерси собралась большая пробка. Мы с дядей Луи тогда ехали в «Ди энд ди билдинг» за золотым смесителем и фурнитурой для роскошной ванной комнаты во Франклин-Лейксе. В тот день мне как раз прислали бумаги о разводе со всеми подписями и печатями, и дядя Луи решил воспользоваться моментом и поделиться со мной мудростью. Бумаги я взяла с собой, они лежали в рабочей сумке, словно обычные рабочие эскизы. Я как раз просматривала текст, как вдруг дядя Луи ни с того ни с сего сказал:

— Ты еще можешь вернуться к Бобби.