Анджело паркуется возле барочной церкви Успения Девы Марии и Святого Петра. Ее светло-золотой фасад высится на фоне темных гор, будто крепость. Пламя низких толстых свечей, освещающих крутые ступени, колышется на ветру. Зимний ветер развевает шерстяной шарф Анджело, взбирающегося по ступеням, и я делаю фото. «Buon Natale», — подписываю я снимок, перед тем как выложить. И, не дожидаясь реакции матери, прячу телефон в карман пальто.

Церковные скамьи украшены переплетенными еловыми ветками. В воздухе пахнет хвоей, пчелиным воском и ладаном. Инкрустированный мраморный пол — pietra dura[91] — шедевр в красно-коричневом, черном и бирюзовом цветах. Боковые алтари у стен возводились на средства местных семей в течение сотен лет. Богато украшенные ниши посвящены их святым-покровителям и вмещают статуи из мрамора «калакатта».

За главным алтарем фрески, изображающие жизнь Христа. Хрустальные светильники льют свет на них и на золотую мозаику. Меж еловых веток, которыми украшен алтарь, мерцает множество свечей. Но чувство единения с Богом среди всей этой роскоши дает в первую очередь расположенный сбоку рождественский вертеп. Простенький, выстланный соломой деревянный хлев с фигурками, изображающими Святое семейство. Семья радуется рождению малыша. Такой простой сюжет продолжает вдохновлять художников уже много веков.

— Сразу вспоминается дом, — шепчу я Анджело, который ведет меня к нашим местам.

Мы преклоняем колени.

— Одна только разница, — продолжаю я. — Страшно хочется есть.

Понятное дело, к северу от Рима нечего ждать Пира семи рыб.

Анджело расплывается в улыбке.

— В сочельник мы постимся. Роскошный ужин будет завтра.

Наш дом в Нью-Джерси на Рождество всегда был полон. Приходили кузены и кузины, дедушка Монте сидел на одном конце обеденного стола, дедуля Би, столь же важный и уважаемый, — на другом. Женщины неустанно трудились на кухне, а их мужья поддерживали огонь в камине, курили сигары, ели и спокойно дремали. Все знали свои роли и свыклись с ними.

Мама устраивала фуршет с печеной индейкой, салями, капиколой и прошутто (конечно же, из лавки Биланчи), фокаччей, горячими булочками и салатами. На сладкое было печенье, оставшееся после раздачи. Единственный раз в году мама подавала кофе в серебряном кофейнике с краником, подаренном ей на свадьбу. Она хотела сохранить кофейник на всю жизнь и боялась, что хрупкий латунный краник сломается. Родители, при всех своих недостатках, научили нас жить так, чтобы оставались теплые воспоминания. Я тоскую по нашим традициям, но при этом надеюсь преобразовать их. Если бы еще это было так просто, как стирать карандаш ластиком. Убирать неполучившееся и рисовать заново, как кажется правильным. Без ошибок никуда, их надо по возможности исправлять и двигаться дальше. Но какое Рождество без сожалений?

По высокой просторной церкви разносятся мелодичные григорианские песнопения, сочиненные монахами в стародавние времена. Хорал и мягкий свет свечей у мраморного алтаря наполняют душу умиротворением. Я склоняю голову на плечо Анджело и прикрываю глаза. Он берет меня за руку, и мы молча слушаем.

Обратная дорога вниз по склону в Милан напоминает мне, что Пассо-делла-Пресолана — не нью-джерсийская автомагистраль. Светоотражатели установлены лишь на некоторых поворотах, ведущих к затерянным в горах деревням. Если честно, я скучаю по широким американским шоссе, ярко освещенным съездам, неоновым указателям и шумовым полосам. В Альпах все по-другому: чтобы доехать без проблем, нужно вырасти в этих местах. Анджело проводил с семьей в горах каждое лето, и это заметно.

Путь сложный, так что я стараюсь молчать, чтобы не отвлекать Анджело. Он уверенно ведет машину по каменному мостику с низкими ограждениями. Свет фар выхватывает из темноты дорогу перед нами, опоясывающую склон горы, словно лента из лаковой кожи. Только когда мы выезжаем на главную улицу небольшого городка Клузоне, окаймленную домиками с двускатными крышами, я решаюсь заговорить.

— Это был лучший сочельник в моей жизни. А ведь плохих у меня не бывало.

— Ты не скучала по американскому празднику?

— Только по родным.

— Ох уж эти традиции. И дар, и удавка.

— Впервые в жизни я не стояла у плиты, отваривая лангустов или хвосты лобстеров на соус. Можно было сосредоточиться на мессе и пении. Мой итальянский становится лучше. Ну или мне кажется. Но я осваиваюсь в Италии и чувствую себя в большей степени итальянкой, чем раньше.

— Не меняйся уж слишком, — просит Анджело. — Мне нравится твоя американскость.

— В детстве я думала, что итальянцы во всем лучше италоамериканцев. Может, это влияние дяди Луи или бабушки Монте, которая рассказывала мне, что на ферме Монтини все было вкуснее. Даже итальянская голубика ей нравилась больше, хотя Нью-Джерси славится своей голубикой. Всезнающее старшее поколение и посеяло во мне семена тоски по Италии.

— Так Италия — это твоя мечта или их?

— Моя, — ничуть не сомневаясь, отвечаю я. — Определенно моя.

— А что твой бывший муж? Ему есть место в твоем будущем?

— Не знаю.

Как объяснить Анджело, что значил для меня Бобби Биланча? Мы были одной семьей.

— Могут ли вернуться былые чувства?

— Дядя Луи говорил, что отношения — это тебе не крабы на побережье, они могут двигаться вперед или назад, но не в сторону.

— Но могут и замирать.

— Мы с Бобби разошлись по сторонам.

— Я расстался с Далией, потому что влюблен в тебя, — говорит Анджело, не отрывая глаз от дороги.

— О боже.

У меня аж сердце замирает.

— Я тебе не нравлюсь? — поддразнивает меня он.

— Ну я же здесь.

Подумав, он спрашивает:

— Пребывание в Италии сделало тебя счастливее?

— Еще как.

Я вспоминаю все мелочи, дарившие мне душевный покой. Стук колес поездов. Путешествия по холмам Италии на этих самых поездах. Запах свежевыпеченного хлеба утром на площади. Горячую поленту на доске. Белую мраморную поверхность горы, залитую лунным светом. Смоки, свернувшуюся калачиком в корзинке.

Я поворачиваюсь к Анджело:

— Когда было больнее всего, я не вставала на рассвете, и это было зря. Во тьме покоя не найдешь. А потом я переехала на площадь и стала просыпаться с солнцем.

Анджело качает головой. Взгляд его не отрывается от дороги.

— Я тебя не ждал, — ласково говорит он.

Это благословение — быть нежданной в мире, где я в лепешку разбивалась, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Я тянусь к Анджело и целую его в щеку, вдыхая сладкий запах хвои и апельсинов. Анджело Страцца пахнет Рождеством.

После поцелуя мы едем молча. Больше и нечего сказать.

Милан ранним рождественским утром совершенно тих, только колеса шуршат по льду, пока Анджело паркует машину. Валле-ди-Скальве, Вильминоре и Читта-Альта встретили нас снегом и морозом, а в Милане только крупка, которая растает к утру. Праздничное волшебство осталось в Итальянских Альпах. Хотя можно сказать, что в Милане каждое Рождество белым-бело, ведь он выстроен из каррарского мрамора. Я сжимаю руку Анджело и благодарю его за поездку в горы. Он выбирается из машины, обходит ее, открывает мне дверцу и помогает выйти. Я смахиваю с его плеча несколько капелек воды, которые недавно были снежинками.

У крыльца дома Анджело берет меня за руку. Его ладонь так приятно обхватывает мою. Порой мне кажется, что держать мужчину за руку даже интимнее, чем целовать. Анджело отпирает дверь квартиры. Мы крадемся на цыпочках, не включая свет. Синьора Страцца ночует в комнате Анджело, дверь приоткрыта, и в свете луны видно, как она спит под одеялом. Я прижимаю палец к губам и тихонько пробираюсь в гостевую комнату. Анджело ляжет на раскладном диване. Перед тем как закрыть дверь, я возвращаюсь к нему в гостиную. Подхожу и крепко обнимаю.

— Buon Natale, — желаю я Анджело и выпускаю его из объятий.

— Легко тебе говорить, — отвечает он.