На мой взгляд одеяния на предполагаемом князьке мало чем отличались от лохмотьев его подданных, но при более внимательном взгляде и впрямь выглядели как будто попригляднее. Но главное было не в этом. Сообразив, что его инкогнито раскрыто, тлинкит совершенно преобразился. Согбенная спина его выпрямилась, на заискивающем только что лице появилось выражение собственного достоинства, а весь вид стал таков, будто не он нам попался, а мы ему.

Краткий опрос остальных рабов, перемежаемый время от времени зуботычинами, показал, что это действительно тойон и их бывший хозяин, приказавший им молчать и попытавшийся таким образом укрыться от гнева русских. Что, если бы не ненависть юного Гидака, вполне могло кончиться успехом.

— Спросите еще, принимал ли он участие в нападениях и отвратительных обрядах? — глядя на надменное лицо дикаря и медленно закипая от гнева, велел я.

Священник тут же перевел, на что, как и следовало ожидать, последовал положительный ответ. Да, участвовал и даже лично приносил жертвы, поскольку в своем племени считается не только тойоном, но и шаманом.

— Повесить! — коротко приказал я.

— Что⁈ — непонимающе посмотрели на меня здешние чиновники и служащие компании, явно не веря своим ушам.

— Я сказал повесить сукина сына!

— Но это же тойон, за него выкуп дадут…

— Тогда сначала выпороть! — отрезал я. — И вообще, господа, на первый раз я вас прощаю, но требую, чтобы впредь мои приказы выполнялись в точности и незамедлительно!

— Будет ли мне позволено просить ваше императорское высочество о милосердии? — насупившись, поинтересовался архиепископ.

— А я уж думал, что ваше преосвященство потребует костер…

Повесить немедленно, впрочем, не получилось хотя бы потому, что требовалось прежде построить виселицу. Но с этим обозленные набегом местные справились, и вскоре перед городским частоколом высился глаголь, на котором под барабанную дробь вздернули обнаглевшего дикаря.

Как и следовало ожидать, большинство новоархангельцев восприняли казнь тойона с чувством глубокого удовлетворения. Потерявшие во время нападения и осады близких и имущество простые люди пылали праведным гневом и жаждали мести. Но среди служащих компании и в особенности занимавшихся непосредственно торгом приказчиков встречались и озабоченные лица.

— Что-то, Степан Васильевич, — тихо спросил я у стоящего рядом контр-адмирала, — твои помощники не больно веселы?

— Натерпелись люди, — дипломатично ответил управляющий. — Но все равно боятся, как бы хуже не было.

— Куда уж хуже.

— А что поделаешь, привыкли-с. Это ведь не вчера началось и не год назад. Не имея достаточно сил, чтобы задать колошам острастку, администрации и обывателям ничего не оставалось, как терпеть.

— Ничего, — хмыкнул я. — Мы это исправим…

— Константин Николаевич, — немного помявшись, начал Воеводский. — Позволено ли мне будет узнать о ваших дальнейших планах? Останетесь ли вы здесь на сколь-нибудь продолжительный срок или отправитесь дальше?

— Боишься, что я с войсками уеду, а вы тут окажетесь один на один с колошами?

— Я, ваше императорское высочество, ничего не боюсь! — вспыхнул адмирал.

— Ладно-ладно, — примирительно усмехнулся я. — Вопрос и в самом деле серьезный. Давайте-ка прямо сейчас соберемся и все хорошенько обсудим. В конце концов, я тут человек новый и о многих нюансах просто не осведомлен.

Первое наше, если можно так выразиться, производственное совещание случилось буквально через четверть часа. Собрались все: морские и гарнизонные офицеры во главе с самим Воеводским, чиновники и приказчики компании. Не обошлось, конечно же, без архиепископа Иннокентия, бросающего время от времени из-под кустистых бровей выразительные взгляды.

— Господа, — без обиняков начал я, — до моих ушей дошли слухи, будто здешние обыватели опасаются, что после столь впечатляющей демонстрации силы и снятия осады наши корабли и войска покинут колонию, оставив их во власти жаждущих мести аборигенов. Сразу хочу сказать, что, хотя я и не планировал оставаться в Ново-Архангельске долее необходимого, все это совершеннейший вздор! Со мной сюда пришел лишь небольшой авангард нашей эскадры, состоящей не только из боевых кораблей, но также и транспортов с переселенцами и грузами.

Услышав мои слова, многие из собравшихся приободрились. Другие, напротив, задумались, как будто прикидывая про себя, что им несут эти перемены?

— Далее. Могу гарантировать, что гарнизон Ново-Архангельска будет усилен, а его укрепления восстановлены. Однако не могу не заметить, что все это лишь полумеры, не способные, по моему скромному мнению, сколько-нибудь кардинально изменить ситуацию, которая со всей очевидностью кажется мне неприемлемой. В самом деле, господа, это же позор! Столицу владений великой и могучей Российской империи на Аляске осаждает шайка каких-то оборванцев, а мы не имеем сил не то, чтобы задать им острастку, но даже и просто отразить это разбойное нападение.

— Как же, задашь им, — буркнул в заднем ряду какой-то мужичок с острыми чертами лица и редкой бороденкой, выдающей в нем креола. — Они теперь разбегутся, а потом житья не дадут. Ни каланов добывать, ни пушниной торговать… Замиряться надоть!

— Как зовут? — выразительно посмотрел я на него.

— А я чего? — испугался тот и попытался спрятаться за спины товарищей.

— Служащий компании Савелий Федоров из Кадьяка, — в полголоса пояснил Воеводский. — Человек недурной и тароватый, однако ж язык без костей, за что неоднократно претерпевал по службе. Но при всем при этом приказчик вполне исправный. За что и держим. В одном, к слову сказать, он вполне прав. Если не сумеем примириться с колошами, они нам весь сезон испоганят. А не будет шкур, не будет и продовольствия.

— Все так думают?

Ответом мне было красноречивое молчание. Но потом один из молодых приказчиков, кажется, тот самый, что помог опознать тойона, нерешительно поднял руку.

— Говори, — поощрил я его. — Только представься для начала. А то ведь я тут — человек новый и никого толком не знаю.

— Максим я, Афанасьев сын, значит. Вы, вашество, и вы, господин адмирал, простите меня, ежели что не так ляпну по простоте своей…

— Продолжай, Максим Афанасьевич, — попытался поощрить я его, но никак не ожидавший, что его назовут по имени-отчеству приказчик едва не потерял дар речи.

— Ага, — справившись, наконец, с волнением, продолжил он. — Я вот чего хочу сказать. Колоши теперь на острове заперты, и коли наши воинские и морские люди их не выпустят, то тут и останутся. Тогда мстить некому будет!

— Тьфу, дурак! — не выдержал примолкший было Савелий. — А торговля?

— А чего торговля? На прибрежных племенах свет клином не сошелся. На материке тоже людишки живут, а им нужны и топоры, и котлы, и одеяла, и табак с чаем. И ежели тутошние колоши торговлю вовсе порушат, они им сами скальпы вместе с головами поснимают!

Надо сказать, что местные жители мне понравились. Да, поначалу жались, опасливо поглядывая на начальство, но потом, глядя на разошедшихся приказчиков, и сами осмелели. Так что до моих ушей дошли не только обиды на индейцев, но и сведения о притеснениях работников компании от своего же руководства. По всей видимости жизнь на фронтире не могла не приучить людей к известной самостоятельности и независимости в суждениях. В Центральной России большинство мужиков на любое обращение правительства и бар только угрюмо молчат, а здесь…

В результате совещания был выработан черновой план. Во-первых, принимавших участие в нападении на Ново-Архангельск тлинкитов надо примерно наказать, ни в коем случае не позволяя вырваться с острова. Всех уличенных в злодеяниях, а также организаторов казнить, прочих в зависимости от степени виновности подвергнуть порке. Все участвовавшие в набеге племена обложить штрафом и потребовать выдачи аманатов, чтобы гарантировать их лояльность.

Во-вторых, потребовать немедленное и безусловное освобождение всех попавших к индейцам в плен. А в дальнейшем любую попытку захвата любых подданных Российской империи в рабство, неважно русских, креолов или крещеных аборигенов, трактовать как объявление войны и пресекать с максимальной жесткостью.