Хотя… есть в этом особый, самодержавный шарм.

В повисшей над столом тишине вдруг раздался натужный скрип деревянных подлокотников и сухое кряхтение.

— Господин Посошков, — негромко произнес я, обращаясь к седобородому старцу. — Вам, по причине известного болезненного состояния, жалую право в моем присутствии сидеть. Оставьте политесы.

Я сказал это, когда все присутствующие услышали явственный хруст старых суставов — Иван Тихонович, превозмогая ломоту в костях, из последних сил пытался подняться со своего кресла из уважения к императору.

Глядя на его осунувшееся, изрезанное глубокими морщинами лицо, я с горечью подумал: вот кого мне будет поистине, до боли не хватать. Этот человек, несмотря на свои преклонные годы, с такой жадностью и остротой схватывал все новые, самые смелые веяния в макроэкономике и финансах, что я порой ловил себя на мысли: а не попаданец ли он часом, как и я сам?

Ретрограды, сидящие сейчас за этим столом (при том, что по меркам остальной России они слыли чуть ли не опасными вольнодумцами и революционерами), в подметки не годились Ивану Тихоновичу по части гибкости ума и широте восприятия.

Я ведь недавно даже просил его, полушутя-полусерьезно, чтобы он, ради всего святого, не смел умирать хотя бы до того момента, пока мы не запустим в оборот бумажные ассигнации, а Государственный банк не заработает на полную мощность. Без его крестьянской, но гениальной хватки это дело могло забуксовать.

— Даже за один только год… — скрипучим, надтреснутым голосом начал Посошков. За последние пару месяцев он как-то резко сдал и высох, превратившись в настоящую мумию, но глаза его, скрытые под нависшими бровями, по-прежнему светились острым умом. — Лишь только за один год, государи мои, мы можем заработать на прямой коммерции с англичанами никак не менее четырех миллионов рублев серебром. И это только ежели мы грамотно перенаправим ту аглицкую торговлю мачтовым лесом да железом, коя раньше шла через Швецию, на наши порты.

Четыре миллиона. Эта колоссальная цифра, составлявшая больше половины всего государственного бюджета Российской империи за позапрошлый год, сейчас уже не казалась сановникам такой уж запредельной и астрономической, как еще прошлым апрелем.

Всё же сундуки с золотом, конфискованные у заговорщиков, прежде всего у Меншикова. А также баснословные барыши, виртуозно заработанные на недавних финансовых махинациях с акциями «Русской компании» в самом Лондоне, сильно расширили горизонты планирования собравшихся. Были и некоторые социальные вопросы решены путем элементарных выплат долгов за службу. Они начали понимать, сколь много может зарабатывать Россия, если будет действовать не только штыком, но и рублем.

С одной стороны, такие легкие, дурные деньги были вредны — они развращали элиту, отучая от кропотливой системной работы. Но с другой стороны, маховик экономики уже раскручивался: с далекого Урала, гремя по трактам коваными колесами телег, пошли первые, пока еще скромные, но стабильные партии добытого золота и серебра. Финансовая кровеносная система империи наполнялась живой силой.

Как оказалось — и донесения сыска тому порукой, — хитрющие Демидовы нашли богатейшие серебряные рудники на Урале еще в бытность жизни моего реципиента, Петра Великого. И, по всей видимости, именно такое, утаенное от государева ока, относительно легкое серебро и позволило этому ушлому клану горнозаводчиков в иной реальности зарабатывать просто баснословные деньги, скупать земли и строить целые города.

Теперь-то, просматривая векселя и реестры, я прекрасно понимаю, что их бесчисленные доменные печи и железоделательные заводы как бы не являлись грандиозным способом отмывания денег. Того самого неучтенного серебра, превращавшегося в звонкую монету, которую Демидовы нагло чеканили в собственных подвалах, обзаведясь тайными монетными дворами.

Они получили от меня высочайшую амнистию. Всё это щекотливое расследование прошло на удивление тихо, без дыбы, рваных ноздрей и особой огласки. Лишь столица наполнилась смутными, ползучими слухами, запретить которые было практически невозможно.

Если бы не мой сугубо рациональный, прагматичный подход ко всему происходящему, к тем махровым экономическим преступлениям, которые сплошь и рядом творятся вокруг даже сейчас, то по закону следовало бы безжалостно вздёрнуть весь демидовский выводок на ближайшей сосне. Но кто же тогда будет добывать для казны то самое серебро? При всем их воровстве, нельзя отнять у этих уральских промышленников главного — они умеют, как никто другой, организовывать людей и ставить тяжелое производство в глухой тайге с нуля.

Так что теперь, оставив Демидовым законные пятнадцать процентов от всего добытого (чтобы у них вообще сохранялся шкурный стимул и дальше вгрызаться в скалы, развивая добычу серебра и золота), я постановил: остальное они обязаны сдавать до золотника в казну. И, судя по всему, до икоты напуганные тем, что могло бы ожидать всё их разросшееся семейство в застенках Тайной канцелярии, на данный момент они ведут бизнес или полностью честно, или, по крайней мере, почти честно. Государственная казна стабильно пополняется драгоценными металлами.

А тут еще подоспели обнадеживающие сведения: запыленные курьеры, прискакавшие с Миасса, доносят, что где-то к началу июня можно ожидать оттуда поставки первых пудов рассыпного уральского золота.

Потому-то и можно смотреть на все происходящее с финансовой точки зрения куда более широкими глазами. И следует прямо говорить, что в обозримом будущем мы сможем играючи закрывать любые бреши в бюджете Российской империи.

— Стоит ли объяснять, господа, что, кроме того, что это непосредственные живые деньги, которые мы пустим на свою промышленность, армию и флот, это еще и дополнительные рабочие руки, развитие инфраструктуры и строительство новых фабрик и мануфактур? — веско сказал я, обводя взглядом притихший Совет.

Сказал, наверное, больше даже для самого себя. Я прекрасно понимаю: как бы я ни старался уделять львиную долю внимания мирному экономическому развитию, всё равно выходит так, что война и содержание армии занимают большую часть времени и сжигают куда как больше средств, чем я того хотел бы.

Утешало лишь то, что две масштабные военные кампании — да даже можно сказать, что и три, если включать сюда жестокие, пыльные рейды Меншикова в раскаленных песках Средней Азии, — в целом себя с лихвой окупили. Даже если смотреть на это исключительно с сухой бухгалтерской точки зрения. А уж если прибавить сюда геополитическую составляющую, то кровавые вложения в войну оказались для России весьма и весьма перспективными.

— Ваше императорское величество, — воспользовавшись правом председателя Государственного совета, а также тем негласным статусом, что он являлся еще и вторым человеком в Империи (если вынести за скобки моего юного наследника, который пока на политическую арену не вышел), обратился ко мне канцлер Остерман.

Он нервно поправил тяжелые кружевные манжеты. И этот стал наряжаться, как стал канцлером. Его прежние наряды, скудные, практичные и неброские, мне нравились больше. Ну да не в одеже дело.

— Если только мы через наших дипломатов начнем проверять возможности с англичанами о том, что нам нужно заключить мирное соглашение, то, во-первых, они с чисто британским лицемерием заявят, что войну нам так никто официально и не объявлял, а их посол при шведском дворе попросту «оговорился». И главное, государь: они не преминут выдвинуть жесткое условие — чтобы мы дали железобетонные гарантии нашего неучастия в большой европейской войне. В той самой войне между Венским и Ганноверским союзами, которая уже не за горами.

Вполне резонное замечание, с которым было трудно поспорить.

— Да, ваши опасения, канцлер, отнюдь не напрасны. Я почти уверен, что нечто в этом роде и случится на переговорах, — кивнул я, откидываясь на спинку кресла. — Но на то есть у меня вы — прозорливый, искусный и невероятно хитрый дипломат, который обязательно добьется именно того, что нужно Российской империи. И разве же, Андрей Иванович, у самих надменных англичан нет острой, как зубная боль, потребности в прямой торговле с Россией? Лес для их кораблей сам на верфи Портсмута не приплывет.