Страшно представить, какой угрюмый младенец должен у нас появиться, если верить этим приметам. Впрочем, я резонно рассчитывал, что все это — лишь глупые суеверия. Да и не нужно парню — если это все-таки будет наследник-мальчик — быть писаным красавцем. Был бы с твердым характером да с царем в голове.

— В каждом городе с числом мещан более сорока тысяч, в губернском ли, в уездном ли, но надлежит в течение пяти лет открыть кунсткамеру или музей, где собирать найденные в округе вещи исторические и древние… — ровным, красивым голосом зачитывала Мария.

Я вспомнил недавний съезд губернаторов и генерал-губернаторов. Тогда каждому из них прямо в руки, под строгую роспись в протоколе, были вручены специальные печатные брошюры. В них черным по белому предписывалось, помимо прочих хозяйственных дел, вести еще и такую работу — беречь и развивать культурное наследие Империи.

Не знаю, на сколько веков мы сейчас опережаем свое время, но уж в этом отношении мы точно являемся абсолютными новаторами, создавая с нуля сеть региональных музеев. Всякие кости мамонтов, старинное оружие, необычные черепки, странные обработанные кремни — если на них есть очевидные следы того, что древний человек приложил к камню руку — всё это отныне должно было сберегаться в специальных хранилищах, а не выбрасываться в отвал за ненадобностью.

Я лично, потратив несколько вечеров, надиктовал своим писарям ту самую брошюрку-инструкцию: как и что нужно фиксировать, как описывать каждую находку и что необходимо в обязательном порядке присылать с отчетами в Петербург, в Академию наук.

Особо я упирал на то, что в будущем назовут «спасательной археологией» или у своих кругах «охранкой». Указывал, что если есть известное историческое место (древнее городище, курган или руины монастыря), но там возникла крайняя государственная необходимость построить здание, то сперва надлежит извлечь из земли все артефакты с детальной фиксацией, хотя бы просто словесно описав слои и место обнаружения. И лишь после этого дозволялось рыть глубокие котлованы, бить сваи, ставить фундаменты и заниматься прочими строительными работами.

Да, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что на первых порах степень организации и уровень систематизации подобной работы будут просто катастрофически низкими. Местные чиновники будут путать эпохи, а землекопы — разбивать хрупкие вещи лопатами. Но это как раз тот случай, когда лучше спасти хоть что-то, чем потерять всё.

Пусть хотя бы просто зафиксируют на картах само место археологического памятника! Ведь в ходе грядущего масштабного строительства — а строить фабрики, дороги и верфи мы сейчас будем, по моим планам, раза в три-четыре активнее, чем прежде, — мы рискуем навсегда закатать в землю и безвозвратно разрушить все историческое достояние страны.

Ну а для того, чтобы в будущем перейти от любительского собирательства к настоящей науке, нужно время. Когда из столичного университета начнут выпускаться первые профессиональные историки, когда кто-то из академических профессоров решится всерьез заняться раскопками (на что я буду ученых людей всячески сподвигать и выделять казенные гранты), тогда мы сможем грамотно определить ценность большинства объектов. И уже тогда моим личным дополнением к этому указу будут введены жесткие, современные правила обращения с историческим наследием. А пока — пусть хотя бы просто не уничтожают.

Я не историк. На археологические раскопки, было дело, приезжал, но так — исключительно ради расширения кругозора и из праздного любопытства. Даже не столько ради познания или желания своими руками достать какой-нибудь артефакт из недр земли, сколько ради возможности провести время в приятной компании умных и зачастую изрядно пьяных людей.

И пусть тем специфическим духом я, может, и не пропитался полностью, но по крайней мере научился понимать этих энтузиастов. Людей, которые, несмотря на всё кажущееся разгильдяйство, двигали вперед историческую науку и горько сетовали на то, как много было безвозвратно разрушено исторических ценностей еще до того, как кто-то из них впервые вонзил лопату в землю, под которой когда-то находился средневековый город или поселение бронзового века.

Правда, в этом отношении Мария со мной уже полностью согласна. Она впитала мои идеи, как губка: каждая находка должна служить государству, говорить в пользу того, сколь велика Россия, как глубока и богата её история, сколь героическими были наши предки.

История — это одна из важнейших опор для идеологической основы государства, для той самой «мягкой силы», которая способна открыть такие двери, с которыми не справится и откровенно военная мощь.

— Андрей Иванович, есть что тебе дополнить? — спросил я канцлера после того, как Мария закончила читать проект указа.

— Да как же могу я, ваше императорское величество, дополнять ваши мудрые указы? — наигранно подобострастно ответил Остерман.

— Оставь эти кривляния на потом, — строго одернул я его. — Пока указ мною не подписан, это лишь наработки. И если кто дельное увидит, что поправить тут нужно — в этом ли указе, в другом ли, — тот своим прямым долгом должен считать сделать это, пока не поздно. Мы все, и я в том числе, радеем за величие державы нашей, Российской империи, и всё, что будет ей полезно, должно быть сделано без промедления.

Вот так вот. Казалось бы, чересчур пафосно, но в эту эпоху без пафоса говорят разве что о совсем уж плохих вещах или сообщают о горе, да и то… стараются выразиться покрасивее.

Остерман слегка поморщился, но покорно пообещал, что в самое ближайшее время предоставит те поправки, которые сочтет уместными.

— Всё, господа. И ты, любимая моя супруга. На этом мы заканчиваем с вами нынешнее заседание Государственного совета. Каждому из вас теперь точно есть о чём крепко подумать, — я улыбнулся во все свои зубы, блеснув даже одним искусно вставленным.

Я сделал многозначительную паузу. Как раз для того, чтобы в зал заседаний в Зимнем дворце — он же по совместительству и тронный зал — чинно зашел хор. Настоящий церковный хор, специально выписанный мной из Троице-Сергиевой лавры, которая на всю страну славилась своими потрясающими голосами.

Я медленно поднялся со своего кресла и, как заправский дирижер, подал певчим знак, чтобы они начинали.

— Россия — священная наша держава, Россия — любимая наша страна… — мощно и торжественно грянули десятки глубоких голосов.

Под высокими сводами Зимнего дворца (который я уже жду не дождусь, когда наконец смогу назвать «бывшим» или «старым») впервые официально зазвучал новый гимн Российской империи.

Да, я взял за основу тот гимн, который знал в своей прошлой жизни. Песню «Боже, царя храни» тоже думал как-то использовать, но в итоге пришёл к выводу, что она мне несколько режет слух. Не совсем мелодичная, слишком непривычная. А вот этот…

— Славься, Империя наша великая, славься, хранимая Богом страна… Славься, наш царь, Божьей волей венчанный,

Славься, российский незыблемый флот!

В науках и битвах грядущие годы

Для отчины нашей куют благодать…

Не так чтобы много я переделал, но, конечно же, пришлось применить свои, может, и не самые выдающиеся литературные таланты. Я отнюдь не поэт, но вроде бы получилось неплохо.

Сидящие русские сановники пооткрывали рты, не ожидая столь внезапного представления.

Я стоял. Другие, несмотря на то, что имели полное право сидеть во время заседаний Государственного совета (это было четко прописано в протоколе), тоже начали подниматься со своих мест. Хотя первой, всё же, встала моя супруга.

— Сие есть гимн Российской империи. Каждому моему верноподданному надлежит знать его слова и уметь его петь. Каждый, кто слышит гимн этот, повинен встать. Неуважение к гимну будет приравниваться к неуважению к государю, — когда были пропеты последние строки, жестко и решительно объявил я.

Хотя, наверное, сейчас не стоило лишний раз пугать и стращать людей. Было прекрасно видно, что им не просто понравилось — они были искренне восхищены услышанным.