Она разбивается о скалы — разбивает тебя на тысячу осколков.

— Что это значит?

Его слова осторожны. Четко спланированы.

— Я приехал, чтобы пересмотреть условия наших отношений.

— Пересмотреть?

— Я очень много об этом думал. Ты пришла ко мне прямо от Уоррена, сразу. Ты просто… не успела нагуляться. Так что… если ты хочешь проводить время с другими людьми… — он сжимает челюсть, будто слова пытаются остаться внутри, и ему приходиться заставлять их выходить наружу, — я не буду против.

Я нахмурилась от непонимания.

— Ты проделал весь этот путь сказать мне, что ты не против того, чтобы мы… встречались с другими людьми?

Он тяжело сглатывает.

— Угу. Знаешь, ну если я все еще буду в ротации.

Секс всегда был на первом месте для Дрю. Вот, значит, в чем дело? Он не хочет ребенка, но и спать со мной не хочет прекращать? Иметь свой кусок пирога и все такое. Без всяких обязательств.

Это как в шоу Джерри Спрингера.

— И как ты себе это представляешь, Дрю? Быстренький перепихон на обеденном перерыве? Дежурный секс по звонку? Никаких разговоров? Никаких вопросов?

Он выглядит нездоровым.

— Если это то, чего хочешь ты.

И я так… разочарована.

В нем.

Мне противно.

— Езжай домой, Дрю. Ты теряешь свое время. У меня нет никого желания на беспорядочный секс в этот определенный период моей жизни.

Это застигает его врасплох.

— Но… почему нет? Я думал…

Он замолкает. А взгляд становится тяжелым.

— Все дело в нем? Ты сейчас серьезно говоришь, что он так много для тебя значит, хрен бы его побрал?

Мне не нравится его тон. Унизительный, издевательский. Я раньше говорила, что я бабочка? Нееет. Я чертова львица.

— Он значит для меня все, — тыкаю в него пальцем. — И я не позволю тебе заставить меня об этом сожалеть.

Он морщится, словно я ударила его электрошокером. Пять тысяч вольт прямо в грудь. Но потом он приходит в себя. А потом упрямо складывает на груди руки. Абсолютно бесцеремонно.

— Плевать. Нихрена это не значит.

Если вы слишком сильно накачаете колесо, превысите пределы допустимого, знаете, что случится?

Оно взорвется.

— Как ты можешь такое говорить? Какого черта, что с тобой не так?

А он нападает на меня в ответ.

— Ты серьезно? Что не так с тобой? Ты под кайфом? Или у тебя раздвоение хреновой личности, на которое я раньше не обращал внимания? Два года Кейт! Целых два чертовых года я отдавал тебе все… а ты… ты так стараешься все это растоптать!

— Не смей так говорить! Последние два года значили для меня все!

— Тогда веди себя так! Господи, ты, боже мой!

— Как я должна себя вести себя, Дрю? Что ты от меня хочешь?

Он кричит.

— Я хочу любую частичку тебя, которую ты только пожелаешь мне отдать!

Мы оба замолкаем.

Дышим тяжело.

Смотрим друг на друга.

Голос его тихий. Разбитый.

— Хоть что, Кейт. Только… не говори мне, что все кончено. На это я не соглашусь.

Я складываю руки на груди, в воздухе бьет сарказмом, как разряд молнии.

— У тебя, кажется, не было с этим проблем, когда твой язык застревал в горле той стриптизерши.

— Лицемерие не очень-то тебе идет, Кейт. Ты меня просто разочаровала до ужаса. Думаю, ты заслужила попробовать свою собственную хренову пилюлю.

Вам это часто встречается. В журналах со звездами, на ТВ. Вот одна пара — родственные души, и никогда ничего подобного не испытывали, скачут туда-сюда на диване у Опры, влюбленные. А потом, через минуту, они готовы придушить друг друга — таскают за собой юристов на разборки из-за денег, имущества… или детей. Мне всегда было интересно, как такое случается.

Приглядитесь получше. А вот так.

— Ну что ж. Похлопай себя по спинке, Дрю. Ты хотел сделать мне больно? У тебя получилось. Теперь тебе лучше?

— Угу, в восторге. Довольный до ужаса. Не видно?

— Может, хоть на пять минут перестанешь вести себя, как ребенок?

— Если ты перестанешь вести себя, как бессердечная сучка?

Если бы он стоял достаточно близко, я бы влепила ему пощечину.

— Я тебя ненавижу!

Он холодно улыбается.

— Считай, что тебе повезло. Как бы я хотел ненавидеть тебя — я молился об этом. Что бы выкинуть тебя из головы. Но ты все еще там, под моей кожей, как какая-то чертова смертельная болезнь.

Вы когда-нибудь сидели над каким-нибудь кроссвордом, что печатают в газетах? Вы настраиваетесь на то, чтобы разгадать его до конца — вы начинаете с такой уверенностью, что у вас получится? Но потом становится просто слишком трудно. Отнимает слишком много сил. И вы сдаетесь. Просто… бросаете.

Я прижимаю руку ко лбу. И хотя я стараюсь выглядеть сильной снаружи, голос у меня слабый.

— Я больше не хочу этого, Дрю. Больше не хочу ругаться. Мы можем заниматься этим весь день, но это ничего не изменит. Мне не нужны отношения наполовину. Это не подлежит пересмотрению.

— Черта с два! Пересмотреть можно хоть что. Это всего лишь зависит от того, насколько стороны готовы прогнуться. — А потом он начинает умолять. — А я готов, Кейт — я прогнусь. Ненавидь меня сколько угодно, но… не… бросай меня.

И он звучит так подавлено. Отчаянно. И я должна остановить себя, чтобы не начать его утешать. Чтобы не сдаться, чтобы не сказать «да». Несколько дней назад, я бы так и поступила. Я бы воспользовалась шансом заполучить те крохи, что он мне предлагал. Чтобы он оставался в моей жизни, сделала бы все, что могла.

Но не сегодня.

Потому что теперь дело касается не только меня.

— Я теперь представляю собой «пакетную» сделку. Ты должен захотеть нас двоих.

Он машет кулаками в воздухе, ища что-то по чему бы ударить.

— О чем ты вообще нахрен говоришь? — рычит он. — Такое ощущение, что я застрял в каком-то ненормальном кино, в котором вообще нет никакого смысла! Ничего не понимаю!

— Я говорю о ребенке! Я не собираюсь рожать ребенка в отношениях, где его не хотят! Это не честно. Неправильно.

Не думала, что Дрю может стать еще бледнее, чем уже был, когда сюда приехал, и при этом, оставаться живым. Но я была не права. Потому что его лицо становится еще белее. На два тона.

— Каком ребенке? О чем ты… — Он внимательно меня разглядывает, пытаясь увидеть ответ до того, как меня спрашивает. — Ты… беременна?

Это заставляет меня думать, насколько сильно долбанула его Долорес, а?

— Конечно, я беременна!

Он делает шаг вперед, а его лицо похоже на одну из тех театральных масок, на которых одна половина отражает ужас, другая — надежду.

— Он мой?

Я не отвечаю сразу, потому что настолько поражена его вопросом.

— Чей… а чей еще он может быть?

— Боба, — говорит он, как бы между прочим. Будто он на самом деле верит в то, что я понимаю, о чем он говорит.

— Боба?

— Да, Кейт, Боба. Того парня, что значит для тебя все. Очевидно, что ты с ним трахалась, так что откуда ты вообще знаешь, что ребенок не его?

Шарю в уме по всем своим связям в поисках какого-нибудь Боба, пытаясь понять с кем же я трахалась по мнению Дрю.

— Единственного Боба, которого я знаю… это Роберта.

Это убавляет решимости в Дрю.

— Кто?

— Роберта Чанг. Бобби — Боб. Мы с ней вместе учились. Она акушер-гинеколог. Ты видел, как я входила к ней в офис в тот вечер, когда ты за мной следил. Ты же так и узнал…

Он выпучивает глаза, размышляя. А потом он недоверчиво мотает головой.

Отрицая.

— Нет. Нет. Я видел тебя с парнем. Ты с ним встречалась. Он поднял тебя и обнимал тебя. Он тебя поцеловал. У него была в руках еда.

Какое-то время я прокручиваю его слова. И тут я вспоминаю.

— О, это был Даниэль. Муж Роберты. Он тоже жил с нами, когда мы учились. Они переехали в город несколько месяцев назад. Я тебе о них рассказывала.

Выражение Дрю невозможно прочитать. Потом он потирает рукой лицо — сильно — словно хочет содрать с себя кожу.