Annotation

Зимний Валдай, отрезанная метелью усадьба «Белая Берёза» и атмосфера изолированного музыкального фестиваля. Альтистка Варвара Миронова приезжает сюда в качестве члена жюри, рассчитывая лишь слушать чужие партии и оставаться в тени. Но снежный циклон наглухо заносит дороги и отключает связь, а по дому начинают ходить анонимные письма, отпечатанные на старой печатной машинке. В каждом из них — цитата из прошлых разгромных рецензий всесильного критика Бельского.

В замкнутом пространстве старого дома, где у каждого — своя тайна и давняя обида, Варваре предстоит научиться слышать чужую боль, распутать узел чужих тайн и наконец обрести собственный голос.

«Пауза на четыре такта» — третья книга из пяти в детективно-психологической серии «Вторая партия». Это атмосферный роман о поиске себя, скрытых семейных драмах и чувствах, которые пробиваются сквозь самую суровую метель.

Елена Копс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Конец ознакомительного фрагмента.

Елена Копс

Вторая партия. Пауза на четыре такта

Глава 1

Оттепель, державшаяся почти полтора месяца, кончилась в одну ночь, и Варвара узнала об этом не по градуснику, а по звуку. В четверг вечером крыша ещё хлюпала и капала, новый лист на ней отзывался на каждую каплю неровно, как плохо настроенная струна, а к утру пятницы всё смолкло: вода на железе встала льдом, и дом оказался в такой плотной тишине, что было слышно, как в гостиной идёт маятник. Она проснулась от этой тишины раньше будильника и лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, чего ей не хватает. Потом поняла: звона. Круглое окно в торце мансарды заросло изнутри белыми перьями, они лезли от рамы к стеклу пушистыми хвойными лапами, и сквозь них едва угадывался серый рассвет, в котором не было ни ветра, ни птиц, ни облаков.

Радио на кухне обещало двадцать ниже нуля к ночи. Эмилия Карловна, которая слушала прогноз стоя, с мундштуком в углу рта и чашкой в руке, сказала «врут» и тут же пошла проверять, есть ли в погребе на лестнице дрова для печки в гостиной. Врали, как выяснилось, в обратную сторону: к полудню на градуснике за окном было уже двадцать два мороза, и Бемоль, которого выпустили на минуту во двор, вернулся с поджатой лапой и укоризненным взглядом человека, которому испортили праздник. Тётя связала ему на прошлой неделе жилетку из остатков серой шерсти, с косичками на спине, и он ходил в ней по дому с выражением мученика, смирившегося с тем, что тёплое и достойное редко совпадают. Фуга сидела на холодильнике и смотрела на жилетку единственным зелёным глазом, и всякий раз, когда он проходил мимо, коротко, гортанно кашляла.

Дом пах яблоками. Это уже стало нормой, как скрип третьей ступеньки на лестнице и хлопок колонки в ванной: из погреба тянуло сладким, чуть бродящим духом, и из кухни тоже, потому что Эмилия Карловна пекла с самого утра. Варвара спустилась в девятом часу и застала тётю у стола, в муке до локтей, с красным от печки лицом и с такой решимостью в глазах, какая бывает у людей, затеявших уборку перед приездом гостей. Гостей ждали. Тридцатого приезжала Зинаида Петровна с Костей, второго января Даша, дочь Николая Андреевича, на каникулы, а в промежутке Тамара обещала «заскочить на двое суток с виолончелью и мнением», и пирогов на всё это нужно было столько, что Варвара, пересчитывая в уме ящики с антоновкой в погребе, невольно подумала: хватит ли.

Николай Андреевич с утра колол дрова. Она видела его из окна кухни: он стоял у чурбака в сером свитере, без шапки, и пар от дыхания поднимался над головой ровным столбом. Боцман сидел на самой верхушке поленницы, свернувшись шаром, и вид имел такой, будто сам распорядился о погоде. С Николаем Андреевичем вообще происходило что-то хорошее, и она это замечала, не торопясь называть. Месяц он жил в комнате, выходившей окнами на овраг, и за этот месяц в доме появилось столько всего, о чём никто не просил и что оказалось необходимым: перебранная печь, подбитая дверца погреба, новая ручка на кухонном шкафу, два зимних стекла на веранде, которые он вставил между делом, пока Варвара раздумывала, не позвонить ли мастеру. Он делал это молча, ничего не объясняя, и в какой-то момент она поймала себя на том, что просто ждёт утра, потому что утром во дворе будет стучать топор.

Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Ловил он на этой кухне плохо, одной палочкой, да и то если стоять у окна и не шевелиться, и Варвара давно привыкла, что звонки приходят волнами: сперва пять сообщений разом, потом тишина на полдня. Она выпила кофе, съела пирожок, который тётя незаметно подвинула к ней по клеёнке, и пошла наверх за альтом, потому что с одиннадцати должен был прийти Герман.

Герман приходил по пятницам. Это завелось само, без договорённости: в первое воскресенье после поминок он постучал в окно кухни, красный, с тетрадью, и сказал, что хочет попробовать «что-нибудь с лаком и струнами». Варвара принесла ему из чулана старый ученический альт, который достался ей когда-то от училища и лет двадцать лежал в футляре под кроватью, показала, как держать смычок, и через пять минут стало ясно: у него ужасные руки для скрипичных, длинные, нескладные, с торчащими суставами, но слух оказался такой точный, что он сам морщился, когда нота не попадала. «Я рисую звук, – объяснил он на втором уроке. – Мне надо, чтобы он был на месте». Она не стала говорить, что так и должно быть. Теперь он приезжал по пятницам на велосипеде, укутанный в шарф до глаз, и они час занимались в гостиной у печки, под присмотром Эмилии Карловны, которая сидела в кресле с вязанием и делала вид, что не слушает.

В половине двенадцатого, когда Герман пилил открытое ре на втором часу занятий, а тётя на пятой петле сбилась со счёта, в кармане джинсов у Варвары дрогнул телефон. Она вынула его, посмотрела на экран. Незнакомый номер с кодом Новгородской области. Она хотела сбросить, потом передумала, сказала Герману «продолжай, только мягче» и пошла на веранду, где было холодно, но ловило получше.

– Алло.

– Варвара Сергеевна Миронова? – спросил женский голос.

Голос был спокойный, чуть низковатый, очень ровный, из тех, что на любом конце провода звучат как диктор в метро: каждое слово стояло на своём месте и не торопило следующее. Варвара ответила «да».

– Меня зовут Лидия Орлова, я секретарь жюри зимнего фестиваля «Белая Берёза». Простите за беспокойство. Мне передали ваш номер как номер человека, который может нас выручить. У вас есть пять минут?

– Есть.

– Благодарю. Я буду краткой.

Она и была краткой. Фестиваль, сообщила Лидия, проходит в усадьбе «Белая Берёза» на Валдае уже в восьмой раз, с двадцать восьмого декабря по третье января, участвуют молодые исполнители из одиннадцати городов, фортепиано, струнные, камерные ансамбли. Жюри состоит из четырёх человек: Эдуард Львович Бельский, музыкальный критик, председатель; Всеволод Николаевич Лавров, композитор; Дмитрий Резников, дирижёр; и профессор Ольга Марковна Ревзина, альт. Вчера вечером Ольга Марковна слегла. Грипп, температура тридцать девять, врач запретил вставать. Фестиваль начинается завтра в четыре часа дня.

Варвара стояла на веранде, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как по спине, под свитером, ползёт холодок, не от стужи. Ольга Марковна Ревзина. Она не слышала это имя вслух лет пять, а в голове оно отозвалось мгновенно, всем телом, как отзывается рука на давно знакомую аппликатуру: сухая, прямая, седая женщина с папиросой, которая в училище вела класс альта и однажды, когда шестнадцатилетняя Варя Миронова сыграла Хиндемита безупречно и с такой неохотой, будто возвращала долг, сказала: «Ты играешь так, как будто извиняешься за каждую ноту. Не извиняйся. Они не твои, их написал Хиндемит». Варвара тогда обиделась на два месяца. Потом поняла.