Я ей пообещала, всхлипывая и пытаясь успокоиться. «Огурец! Это пи**ец! Гаша сама еще ребенок, а я со своими хотелками на ее голову! Стыдоба!» И я опять залилась слезами.

Гаши не было довольно долго. Я, обессилев от слез, даже немного подремала. Причем спокойно впервые за долгое время.

Гаша вернулась взмыленная.

— Кухарка не хотела давать целый огурец. Вы как в воду глядели, барыня. Пришлось на огород сбегать. Вот. Я его помыла и пупырышки срезала.

— Спасибо, — я с сомнением взяла в руки среднего размера огурец: сантиметров десять-одиннадцать. — Иди Гашенька, не будешь же ты смотреть. Иди.

— Ой! — Гаша, в самом деле, пялилась на меня во все глаза. — Пойду я.

Вернулась она через три минуты, услышав из своей комнаты мое: «Б**дь!» и новый приступ рыданий.

Огурец, в сердцах шмякнутый об стенку, частями валялся на полу. Органолептические свойства* огурца моим влагалищем не были восприняты благосклонно. Холодный, неудобный, с трудом вошедший в лоно едва на половину огурец никаких приятных ощущений не пробудил в моем организме.

(* Органолептические — это те, что определяются пятью чувствами, присущими человеку: зрением, обонянием, вкусом, осязанием, слухом.)

Гаша опять меня укачивала и успокаивала. Сил рыдать уже не было, поэтому я успокоилась довольно быстро.

— Барыня, а давайте, мы вам мужчину найдем?

— Где ж мы его найдем? — нюнила я.

В уютных объятиях Гаши я не чувствовала себя ни двадцатидевятилетней взрослой женщиной, ни девятнадцатилетней графиней. Гаша — девчонка крупная, статная. В обычной жизни наша возрастная разница в три года не ощущалась, мы выглядели как ровесницы, а вот так, расклеившись, свернувшись калачиком в тепле Гашиных рук, я вообще чувствовала себя младшей сестренкой.

— А что если Его Светлость?

— Ага, а потом он жениться на мне захочет, а я его бою-усь, — опять взревела я.

Это была не единственная причина, но не буду же я объяснять Гаше про наследство, про потерю самостоятельности, да и воспринимала я его на самом деле на уровне отторжения самой сути, не понимая, в чем дело: почему интересный, взрослый, воспитанный и доброжелательный мужчина вызывает какие-то иррациональные опасения.

Митя юридически защитил меня так, что можно было не бояться — если вдруг — даже произвола августейшего семейства. Там все было скреплено очень суровыми клятвами. Его Светлость князь Багратион и сам был величиной, пусть и не приравненной к императорской семье, но где-то около того. Он был другом Мити и тоже под клятвой. Да и князь не давал мне повода сомневаться в его порядочности.

Кроме невнятных опасений был еще один момент — князь был грузином. Ну, то есть меня ни горский, ни средиземноморский тип мужчин никогда не привлекал. Вот это вот все: крупный нос с горбинкой в профиль, черные очи. Правда длинные пушистые ресницы могли быть предметом зависти, но они ничуть не смягчали острые суровые черты. Мне почти все горцы, что я повидала в своем мире, почему-то напоминали птиц семейства Ястребиных или Врановых, разных, в зависимости от личного экстерьера. Князь не был исключением, хотя Багратионы уже несколько поколений были русскими князьями и женились на русских женщинах, но горскую кровь ничто не могло перебить.

Несмотря на то, что глаза у князя были не черные, а темно серые, Его Светлость обладал внешностью привычных мне по прежнему миру кавказцев. Переодеть его в Бриони, сделать модельную стрижку и получится строгий мрачноватый бизнесмен горских кровей, то есть тот тип, что никогда мне не казался привлекательным.

Меня всегда напрягало и отвращало от общения с этими представителями мужского пола чуждое мне мировоззрение в силу различия культурных и религиозных традиций. Правда, грузины в основном христиане, но их культурные традиции не особенно, с моей точки зрения, отличались от исламских. Я понимала, что здесь вам не там, но…

В общем, опасения были именно иррациональными. Когда князь, вежливо приветствуя меня, целовал руку, меня утаптывал табун мурашек. И не от возбуждения, и, к счастью, не отвращения — иначе я совсем не могла бы находиться в его обществе, а, скорее, от ощущения, что я прикасаюсь к чему-то запретному и опасному. И мужчину я в нем не видела.

— Может, дядя Матвей? — выдернуло меня из размышлений свежее предложение Гаши.

— Гаша, Боги с тобой, как я потом в глаза ему смотреть буду?

В общем, я успокоилась, в конце концов, и уснула как убитая. Рыдать что ли каждый день до потери пульса. Так ведь ребеночек опять же. Куда ни кинь — всюду клин. Я с ума сойду.

Гаша с новой идеей явилась ко мне через день. После рыданий я хорошо выспалась и следующие сутки снова маялась. Она в этот день ходила с загадочным видом. Я за ней наблюдала, Гаша мялась и не решалась сказать. Наконец, вечером расчесывая мою гриву, она не выдержала.

— Ваше Сиятельство, барыня, миленькая, вы только сразу не отказывайтесь, послушайте!

— Гаша, мне уже страшно от такого вступления.

— Нет-нет, ничего страшного… Только… В общем, у меня есть жених. Я хотела через год, когда мне уже будет семнадцать, попросить у вас разрешение нам пожениться. Барыня…

Я сидела перед трюмо в низком креслице, чтобы Гаше, стоя сзади, было удобно возиться с моими волосами. Тут она опустилась передо мной на колени, обхватила мои сложенные лодочкой руки своими ладонями и, заглядывая мне в глаза, горячо, торопливо зашептала:

— Алеша — добрый, ласковый, не то что всякие…

Должно быть, Гаша имела в виду кого-то конкретного. Мне опять, в который раз, стало неловко: я никогда не интересовалась, не обижает ли ее кто, нет ли каких-то проблем. Ведь и в самом деле Гаша — девчонка симпатичная, в самом соку, здесь уже вполне вошедшая в брачный возраст. Наверняка мужская половина поместья как-то могла оказывать ей знаки внимания, думаю, временами совсем не так, как ей хотелось бы. «Ну что я за эгоистка такая⁈»

— Гаша, тебя кто-то обижает? Навязывается?

— Да нет же. Кто бы посмел? Мне только стоит намекнуть, что вам пожалуюсь, отлетают как семечки от зубов. А так и сами все понимают. Я вам про Алешу. Он в поместье у старого священника был служкой. Святой отец ему спуска не давал, да и сам Алеша чист душой. Старый ушел на покой, теперь новый священник, он пришел со своим служкой. У Его Сиятельства еще весной Алеша сам в конюшню попросился помощником конюха: у него и с лошадьми хорошо получается ладить.

— Гаша, так я не против твоего замужества. Только мне не хотелось бы с тобой расставаться.

— Барыня, вы такая смешная иногда… ой, простите, Ваше Сиятельство! — Гаша ткнулась лбом в наши сложенные руки.

— Почему это? — хихикнула я.

— Так в вашей воле останусь я с вами или нет.

Я не стала философствовать на тему свободы личности. Какая уж тут свобода, если я сама обложена правилами как птица в клетке решеткой. В моем прежнем мире, в принципе, не было бы проблем с недое*итом. Уж найти-то мужика хоть на одну ночь не вопрос. Да что говорить. Можно было бы в респектабельном агентстве интимных услуг выбрать и купить на ночь на свой вкус хоть одного, хоть нескольких. Были бы бабки. А тут… ни за какие деньги.

Я опять затосковала: «Что делать? Что делать? У меня уже ум за разум заходит. Что за напасть такая?» Потом опомнилась, вернулась к нашему непонятному разговору:

— Гаша, и что? К чему все это рассказываешь?

— Барыня, вы же знаете, что тетя Даша и дядька Матвей вам всей душой преданы? Не подведут, не предадут, мы любим вас, вы справедливая и добрая.

— Гаша, да что случилось? — я уже начала тревожиться, не понимая, что происходит. — С чего мне думать о предательстве? Не забывай, вы все под клятвой служения.

— Вот-вот. Барыня, мы с теть Дашей и дядь Матвеем все придумали.

Я ахнула.

— Что? Гаша, ты рассказала Даше и Матвею?

— Барыня, не сердитесь. Они и сами все видели и меня спрашивали.

«Стыдоба!» Я-то думала моих метаний никто, кроме Гаши не замечает.