О том, что бывшего хозяина подозревали в убийствах, Казбек, конечно, знал. В ауле Ибрагима не любили, и когда он сгорел, на похоронах не было никого, кроме бригады могильщиков. Но одно дело сплетни и домыслы, и совсем другое — коробка с париками, которую Казбек однажды нашел за верстаком в сарае. Зурида была на шестом месяце, Ибрагим больше трех лет прел в земле, а Казбеку нужно было сеять семечку, а не давать показания в полиции. Коробка вместе с ее содержимым отправилась в мусорную яму за сараем. Тлен к тлену.

Увидев человека на краю светлого пятна, Казбек подумал про Ибрагима. Собственную жену в темной фигуре он разглядел только несколько секунд спустя.

— Что это было? — спросил Казбек.

Он ссутулился над тарелкой с супом, пряча лицо, как будто от утреннего солнца, которое светило ему в глаза. Зурида сидела у противоположного края стола в тени и кормила сына. Ребенок не привык к новой пластиковой ложке, и большая часть яблочного пюре оказывалась на фартучке или на полу. Ночью Казбек уже задавал ей этот вопрос, и, кажется, этот второй раз тоже не последний.

— Мне показалось, что кто-то пришел, — ответила она.

На самом деле с этим «кем-то» они уже были знакомы. Жажда подняла ее с кровати посреди ночи и отвела за сарай. Но об этом Зурида не станет говорить Казбеку. Об этом она не хочет напоминать и самой себе.

Как на шестом месяце, когда меня потянуло на солененькое. Только в сто раз сильнее. И дай бог, чтобы это сходство ничего не значило.

С гор дул холодный ветер, и громко шумела кукуруза. Зурида присела на корточки перед ведром, как будто собралась помочиться. От нетерпения дрожали руки. Кровь в ведре становилась все осязаемей и ярче. Из-за уха выбился локон и упал в ведро, но не утонул. Кровь сильно загустела. В студенистом зеркале отражались ее широко раскрытые такие же черные, как небо, глаза и луна над головой. Весь мир вдруг уместился в ведре, за исключением Жажды. Жажда была слишком велика, чтобы вместиться вообще куда-либо.

— В смысле, кто-то постучал в дверь?

— В дверь или в окно. Не знаю. Я спала, и мне так показалось.

— А потом в три часа ночи ты пошла искать в сарае того, кто постучал?

Нет. Потом губы прикоснулись к дрожащему черному холодцу, и ее вырвало. То, что имело приятный аппетитный запах, оказалось отвратительным на вкус. В ведре появились белые комья из съеденной за ужином вермишели. И в сарай она не ходила.

— Нет.

— И знаешь, что-то мне подсказывает, что прошлой ночью ты была не у тещи.

— Ты можешь позвонить ей.

— Да, могу, но не стану. И ты об этом знаешь. Что происходит, Зурида?

«Что это было?» только другими словами. Хотела бы она знать. Проверяя некоторые свои соображения, она несколько минут назад выставляла босую ногу из тени, в которой сидела, на дорожку света, потом, незаметно от Казбека, макнула палец в пятно от пюре и нарисовала на столе крест. Но ничего не произошло.

— У меня даже слов нет. Что это было? Лунатизм? Вампиризм? Голоса в голове? Сигналы из космоса?

На слове «вампиризм» она вздрогнула, и пюре снова упало на пол. Тимур удивленно посмотрел на пустую ложку у себя перед носом. Еще один маленький сюрприз от мамочки. Хорошо, что ночью она умылась из поливочного шланга и прополоскала рот, прежде чем вернуться в дом.

— Я не знаю, Казбек.

— А я знаю. Если только, конечно, ты не врешь мне. Это твоя так называемая «небольшая печеночная недостаточность», которой ты страдала еще в детстве. Она добралась до мозгов. Нам нужно к врачу, Зурида. И чем быстрей, тем лучше.

— Но мне лучше.

— Нет. Тебе не лучше. Тебе хуже, но ты уже этого не замечаешь. Я позвоню дядьке. По-хорошему, сегодня нужно и ехать, но я обещал Азамату барашка. Так что на завтра.

— Я никуда не поеду, — попробовала возразить Зурида.

— Что?

— Я никуда не поеду, — повторила она. — И пожалуйста, хватит об этом. Давай не будем ссориться и попробуем разобраться вместе.

Она подвинула свою табуретку к Казбеку поближе и взяла его за руку. Уверенно, как будто делала так уже тысячи раз.

— Ну, подумай сам. Я сама без пяти минут врач. И если тебе кажется, что я веду себя как-то странно, то может быть ты просто чего-то не понимаешь. Я знаю, как сильно ты переживаешь, и это правильно, потому что мы семья. И все трудности мы переживем вместе. Ты, я и наш сын…

Расширенные зрачки Казбека застыли на месте. Глаза перестали моргать, и Зурида видела, как на влажную роговицу садились пылинки и липли к ней. Не могли оторваться, как будто тоже слушали. Если запастись терпением и продолжать говорить, то к вечеру его глаза просто высохнут и Казбек ослепнет. От этой мысли ее передернуло. Она не желала ему зла, но он должен был оставить ее в покое. Оставить в покое и не мешать.

Нельзя сказать, что Казбек недостаточно сильно любил свою семью, напротив, к жене и ребенку он был привязан намного сильней, чем большинство мужчин аула и даже сильней, чем наставляет Священное писание. И тем не менее, здесь, в «Верблюде», в восьмидесяти километрах от фермы, Казбек впервые за долгое время почувствовал себя действительно хорошо.

— Чаще надо встречаться, — сказал Азамат, распечатывая бутылку стоимостью втрое превышающую стоимость заказанного барашка. — Все что хочешь, братан, говори. Я угощаю.

Хаш, тарелка с зеленью, мясная нарезка, лаваш. Зурида вкусно готовила, но Азамат накрыл вообще по-царски.

— Давай за встречу. И за друзей. — Они чокнулись и Азамат выпил первым, — Потому что одиночка — это живой мертвец. Он никого не видит, и его никто не видит. Ты слышишь меня, Казбек? Зачем так пьешь, как неживой? С друзьями так не пьют. И не надо про гаишников. Если вдруг какой кипиш, Гене позвоним. ОСБ любого гаишника раком ставит.

Казбек кивнул, добил недопитую половинку и стукнул рюмкой по столу.

«Живой мертвец, муж Мертвой царевны», — ухмыльнувшись про себя, подумал он, закусил пучком кинзы и снова ничего не сказал про жену, хотя именно желание поделиться с кем-нибудь событиями последних дней и привело его за стол, да и Азамат уже дважды спрашивал, как дома.

— Генка, кстати, мне и номера подогнал. Копейки не взял. Чисто по-братски. Ты видел, да? — Азамат кивнул в окно.

Три семерки выглядели на мерседесе как дорогая уздечка на чистокровном скакуне, а девятка Казбека (припаркованная впритирку, чтобы легче было перекладывать барашка) смотрелась бестолковым деревенским ослом.

— Да. Номера бомба, — согласился Казбек и подумал, что неправильно завидовать другу и неправильно даже про себя называть свою ласточку ослом.

«Но еще хуже обсуждать с кем-то свои семейные дела, — вдруг вспыхнуло в голове. — Ну сам подумай. Твоя семья — это твоя семья». И Казбек почувствовал себя ребенком, который собрался нарушить материнский запрет, хотя и чувствовал, что этот наказ ему дала не мать.

— Так как дома? Шестой раз у тебя спрашиваю.

— Дома? Да ничего. Давай еще по пятьдесят. Ты сначала про себя расскажи.

Дважды просить не пришлось, и Азамат взялся сыпать жизнеутверждающими историями на три неисчерпаемых и тесно взаимосвязанных темы. Женщины. Капуста. Тачки. Казбек часто перебивал его удивленным возгласом «да ладно!» и искренним громким смехом. За это время психологическая установка, полученная от жены перед выездом, растворилась в этаноле целиком и без осадка. После седьмой рюмки и до дна бутылки Казбек рассказывал про себя. Сначала он пытался преподнести все так же весело, как Азамат, с высокой долей здорового цинизма и иронией, но выходило глупо. Тогда он перестал кривляться и рассказал как есть.

— Ты слепой или тупой, братан? — перебил Азамат, не дожидаясь окончания. — У тебя жена налево ходит, пока ты там кукурузу свою сеешь-веешь.

— Говорю тебе, болеет она. Еле на ногах стоит.

— А этими вещами в основном лежа занимаются.

— Зачем так говоришь?

— А зачем ты как дурак себя ведешь?