На краю поляны под деревом, привязанный к стволу, сидел ребенок. Девочка в ночной рубашке с перебинтованной шеей и завязанным ртом. Сбоку на бинтах проступила кровь. К дереву она была привязана скрученными в веревки лентами, в которых легко угадывалось старое зеленое покрывало.

Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

На вытянутой руке Казбек выставил нож перед собой и попятился, пока его не остановила упершаяся в спину ветка. Театрально кривляясь, широкими крадущимися шагами Зурида подошла к девочке.

— Б-у-у-у, — шепнула она ей на ухо, и та дернулась всем телом.

Аллах Всемогущий. Пусть все это прекратится. Пусть все это будет сном.

Зурида тихо захихикала, склонилась над ребенком и широкими движениями играючи стала разматывать бинты. Ты и правда хочешь все увидеть собственными глазами?

Казбек не заметил, когда выронил нож. Когда порвал майку и подвернул ногу. Не останавливаясь, изо всех сил он бежал домой.

К тому моменту, когда дочь прибежала на кухню и сказала, что во дворе ходит кто-то чужой, Мурадин точно знал, что рано или поздно Тварь наведается и к ним. Было десять часов вечера.

— Рашид!

— Что, пап? — отозвался сын из соседней комнаты.

— Иди сюда.

— Я уже поужинал.

— Иди сюда.

— Сейчас. Две минуты. Тут уже заканчивается.

— Немедленно иди сюда, я тебе говорю!

Жену звать не пришлось, пришла сама. За окном давно стемнело, и, может быть, девочке просто показалось. В последнее время все в ауле: мужчины, женщины, старики и дети — только и говорили, что о Хохотуне. Хохотун мерещился каждому в каждом по десять раз на день.

А может, и не показалось.

Мурадин задернул занавеску, потом вышел в прихожую, проверил замки и вернулся обратно на кухню.

Он готовился к ее появлению, но не думал, что все случится так скоро. Немного затянул. Нужно было брать ту квартиру на Свердлова и не слушать жену. Слишком далеко от школы. Сказано, женщина. Не думает о том, что можно переехать туда, откуда вообще не доберешься ни до школы, ни до магазина, ни самолетом, ни поездом. Да, немного затянул, немного опоздал, не перевез семью. Но все необходимое на этот случай лежало в нижнем ящике посудного шкафа.

Хорошая жизнь, к которой так долго всеми правдами и неправдами шел Мурадин, вдруг оказалась довольно уязвимой в сложившейся метафизической ситуации. Люди бежали из аула, и работать на ферме было некому. Продать ферму и землю в обозримые сроки и по сколь-нибудь приемлемой цене было невозможно отчасти из-за отсутствия некоторых документов, отчасти из-за локации. Да и вообще, Мурадину не хотелось никуда переезжать. Он плохо представлял себя на каком-то другом месте и в каком-то новом качестве. Нужно было решить проблему: либо уничтожить Хохотуна, либо научиться с ним жить. НО. Как сказал Гаджи Хазрету на последнем сходе: «Если мы в четвертый раз за двенадцать лет планируем завалить Хохотуна, возможно, мы что-то делаем неправильно».

Весь аул знал, что Хохотун время от времени выходит к людям, но никто не знал для чего. Зачем? С какой целью? «Они все делали неправильно, и ехать к тестю за “Сайгой“ — такая же глупость», — подумал Мурадин неделю назад, просматривая в компании кабаньей головы очередную запись с камер видеонаблюдения. Но кое-что о Демоне все же было известно. Он злой. Он веселый. И он все время хочет жрать.

Некоторое время они сидели молча в тишине на кухне. Жена и сын ждали объяснений. Дочь испуганно смотрела то на отца, то в окно. Так продолжалось до тех пор, пока из коридора не раздался тихий щелчок.

— Ты слышала?

— Да. Стиральная машинка. Программа закончилась.

Но это была не стиральная машинка. Этот звук Мурадин не мог перепутать ни с чем. Кто-то снаружи повернул ручку и попытался открыть дверь. Детям Мурадин приказал оставаться на кухне, пока не вернется мама.

Он пропустил жену в ванную первой, вошел за ней следом и запер дверь изнутри. Немного тряслись пальцы. Когда-то он так же запирался с женой в ванной, лет пять или семь назад, дети тогда еще не ходили в школу. И пальцы так же дрожали, когда он снимал с нее одежду.

На тумбочке, в которой хранились полотенца, лежала ПОКУПКА. Две капельницы, два пятидесятикубовых шприца, жгут и антисептик. Рядом стояла поллитровая стеклянная банка из-под варенья.

— Подходи ближе и слушай сюда, — сказал он жене, а сам сел на приготовленную табуретку. — Ты возьмешь у меня кровь. Для этого сначала накладываешь жгут, потом вводишь иглу в вену, двигаешь колесико вот сюда и втягиваешь кровь в шприц. Ясно?

Глаза у Гуны забегали, как это случалось каждый раз, когда она сталкивалась с чем-то непонятным.

— А зачем?

— Надо. После того, как шприц наполняется, ты возвращаешь колесико обратно, выливаешь кровь в банку и повторяешь все заново. И так восемь раз. Не спеша, минуты по три на шприц.

— Что ты придумал, Мурадин? Зачем?

— Нужно.

— А вдруг у меня не получится? Я боюсь за тебя.

— Ты лучше за себя бойся — толку больше будет. Сам я не смогу. Так что давай. Я помогу перетянуть, а дальше сама. Бери иглу и аккуратно, постарайся не проткнуть мне вену. Не спеши. Давай.

Он отвернулся и почувствовал легкий укол. Слегка затошнило и закружилась голова. Вот же дерьмо. С минуты на минуту тебе должны выпустить кишки, а ты собираешься упасть в обморок от страха перед иголкой в вене.

— А зачем это? Ты заболел? Что-то с давлением? — не унималась Гуна.

— Я тебе потом все расскажу.

— Тебе не больно?

— Нет, все хорошо. Я просто стараюсь не смотреть. Ну, ты знаешь. Как, все получается?

— Еще немного и будет полбанки. А это не грех, Мурадин?

— Мучить мужа дурацкими вопросами — вот это грех. Не торопись и не напускай мне в вену воздуха.

Вдруг справа, за стеной, на кухне на пол упало что-то тяжелое. Гуна вздрогнула и больно дернула за иглу. Дети? А если кто-то другой? Кто-то, кто забрался в дом через спальное окно, прошел мимо запертой ванной и прошел дальше по коридору, на кухню. Тошнота исчезла, как от ватки с аммиаком.

В темноте стрекотали кузнечики. На крыльце вокруг лампы вилась мошкара и сожженной перхотью сыпалась на кафель. Мурадин прикрыл ладонью горлышко банки и спустился во двор. За спиной Гуна замкнула замок на два оборота и теперь должна была пойти к детям. Когда Мурадин вернется, он трижды постучит с паузой между вторым и третьим ударом. Когда вернется… Если бы не проклятая собака, можно было оставить банку на пороге.

Прежде чем выйти из дома, Мурадин четверть часа провел у окна ванной. Стоя лицом к темноте, Мурадин прижимал банку с кровью к груди, потом протягивал вперед, касаясь стекла, и, замерев на несколько секунд, повторял снова. Стекло стучало о стекло с вкрадчивым приглушенным звоном, кровь вязко покачивалась внутри. «От меня тебе». Если Тварь была во дворе, она не могла не увидеть и не могла не понять.

— Кунак, — тихо позвал Мурадин собаку.

Лучше встретиться с Демоном здесь, на свету.

Мурадин подождал, но пес не появился. И черт с ним. Мурадин прихлопнул комара на шее и медленно, как водолаз при погружении, переступил границу света и тьмы. Машина, летний стол, накрытый широкой скатертью, туя у калитки — все превратилось в укрытия для Твари. Сверчки вдруг кратно увеличили громкость, и сердце застучало в такт этой дьявольской музыке. В квадрате света от окна ванны стояла собачья чашка, наполненная объедками.

Какого черта? Замкнуло его, что ли?

От напрашивающегося объяснения по спине пробежали мурашки. На всякий случай он вышел в середину квадрата и показал банку с кровью темноте.

— Это тебе. Слышишь? От меня тебе. Я хочу, чтобы мы нашли общий язык.

Кровь вязкой черно-красной гущей расплескалась по прозрачным стенкам.

— Слышишь? Есть тут кто?

Если Гуна или кто-то из детей подглядывают сквозь занавески, то могут подумать черт знает что.