Оказавшись в середине светлого пятна, тварь остановилась и, кривясь от боли, задрала голову вверх. Андрей снова увидел уродливо вытянутое из-за выступающих вперед челюстей лицо хозяйки фермы. А вот и я — Петрушка. Извините, что задержался. Подбородок был перемазан кровью, на шее болталась нитка с нанизанными на нее майскими жуками. Щурясь на солнце, тварь смотрела в лицо Андрею, пытаясь заглянуть в глаза.

— Хочешь вернуть себе своего ублюдка? — спросила она после долгого молчания. — Он там, на дамбе, вместе с остальными. Ждет меня. Но я могу и отпустить.

Андрей почти физически почувствовал, как крючок, тот самый крючок, который болтался перед ним с того самого момента, как он обнаружил кровавые кляксы на дороге, крючок заключенный в одной-единственной фразе, протыкает верхнее небо и впивается глубоко в мозг.

Вернуть ублюдка. Вернуть Сашку.

— Все, что нам нужно, это договориться. Так сказать, установить новые тарифы за электроэнергию и за телефонию. Ты ведь пользовался телефоном, верно? Давай, спускайся, и мы все это обсудим.

Она разразилась сухим, каркающим смехом, потом закашляла и сплюнула на землю черный сгусток крови, похожий на слизня.

— Шутка. Спуститься, конечно, придется, но не сейчас. Сейчас мы оба немного на взводе, и к тому же я немного тороплюсь. Если хочешь, мы можем поговорить позже. Но нужно будет кое-что сделать. Записываешь? Тут у нас все сложно, как на китайской чайной церемонии.

Вернуть Сашку.

И как ты себе все это представляешь? Сашка вынырнет из-под воды, после того как месяц провел на дне, и придет на ферму? И что с зубами? Она вставит ему их обратно или у него вырастут новые?

Во рту пересохло, и язык прилип к небу. Он зачерпнул снега и сунул его себе в рот. Потом отошел от дыры. Так думать было легче.

— Тебе понадобиться стакан козьего молока и столько же сухих мух. Вообще-то я предпочитаю кузнечиков, но сейчас не до капризов. Спички. Не зажигалка, а именно спички. С собой у тебя не должно быть ничего железного. Ты меня слушаешь?

Андрей поковырял носком снег. У самой дыры поверхность под снегом была гладкой, но здесь, в нескольких шагах от нее, было полно камней. С четвертой попытки нашелся нужный размер. Где-то с человеческую голову. Камень примерз к земле и не поддавался.

— Нет, ты меня не слушаешь. И, кажется, даже собираешься не дать мне закончить.

Поле зрения вдруг сузилось до рыболовной лунки. Андрей стал на колени и откопал камень от снега. Круглый и гладкий, как череп, он закрывал всю лунку от края до края. Андрей попробовал рывком сдвинуть его с места, но ничего не вышло.

— Ты должен будешь спуститься сюда после заката. Молоко оставить открытым и зажечь мух, когда подойдет время. Ты сам поймешь, когда оно подошло.

Андрей поднялся и несколько раз, невзирая на боль, со всей силы ударил подошвой по камню. Сорвал. Камень сдвинулся. Он снова стал на колени. Камень был холодный и тяжелый. Андрей обхватил его обеими руками и прижал к груди. Как голову сына. Пропавшего сына, которого он уже отчаялся увидеть когда-нибудь снова.

Наказать тварь.

Андрей поднялся и подошел к дыре.

— Можешь не торопиться, — продолжала она, уже глядя снизу вверх на Андрея и как будто оценивая камень, который он теперь держал над головой, — время есть, а я не люблю необдуманных решений.

Она вздохнула глубоко и как будто снова собралась рассмеяться, когда камень свалил ее и припечатал к земле. Злой новорожденный смех захлебнулся, и крик боли эхом разлетелся по ущелью.

Заткни пасть, сука.

Она заткнулась. Разбитая голова завалилась набок. Рот открылся. Бесшумно. Заткнулась навсегда. Андрей прислушался к себе, ожидая услышать какие-то звуки триумфа или хотя бы внутреннего удовлетворения, но не почувствовал ничего, кроме отвращения, усталости и страха.

Она знала, что я брошу камень. Точно знала, но осталась стоять, там, где была.

Эй, посмотрите, что случилось с нашим воздушным гимнастом! Или гимнасткой! Или клоуном? Разве у гимнастов бывают такие шикарные красные пуговицы на штанах? Нет! Кстати, где они? Где эти великолепные штаны?!

Зурида закашляла и пришла в себя. Мир встретил ее сумраком, холодом и болью. Не хватало воздуха. Из дыры в центре каменного купола над головой падал свет, оттуда же свешивался и буксировочный трос, конец которого лежал справа. Земля вокруг была усыпана блестящими обертками, смятыми пластиковыми бутылками и пробками. Стену покрывали надписи разных размеров. Магомед, Алибакр, Ибрагим, что-то на арабском, наверняка тоже имя. Как мемориальная табличка на братской могиле. (Да, да, и артисты, и зрители — все у нас на учете. Где-то здесь написано и про тебя. А если нет, то скоро будет).

Зурида перевернулась на бок и увидела у стены знакомую мягкую игрушку с вытаращенными глазами. Обезьяна улыбалась.

Слава богу, ты наконец-то упала. За тысячу лет я сожрала триллион бананов, так что ты стоишь на самой большой в мире горе из банановой кожуры. То есть стояла. Кстати, тебе грех жаловаться на судьбу. Подумаешь, пара переломов и пара дырок. Были времена, когда и артистам, и зрителям нашего шапито наживую вбивали в голову гвозди.

Зурида вспомнила тот момент, когда впервые увидела обезьяну, которая на самом деле была котом Феликсом, любимой игрушкой девочки, умершей от менингита много лет назад, и каплей белой краски, упавшей в темную воду, воспоминание стало расплываться, обрастая подробностями, пока не уперлось в другую, более плотную черноту. Память разделилась надвое. На то, что было до того, как она спустилась в дольмен, и на то, что было после того, как она оттуда выбралась. На день и ночь. Посредине были сумерки. Ей показалось, что она уснула, пока ждала Горного Хохотуна, и проспала всю ночь до утра, несмотря на предупреждения Ахмеда.

— Наша развлекательная программа подходит к концу, — сказала обезьяна. — Остался последний номер.

Она улыбнулась тонкой ниткой рта и подмигнула подслеповатым матовым глазом. Этого не могло быть, но Зурида видела и слышала ее так же хорошо, как светлое пятно лаза над головой, похожее на ведро, в котором отражается солнце.

Извините, но мне некогда. Дома ребенок с мужем. Может быть, как-нибудь в следующий раз.

Зурида попыталась встать — приподнялась на локтях и тут же упала обратно в грязь. Боль. В голове, в шее и в груди между ребер. Она вдруг почувствовала, что задыхается. Во рту (господи, у меня же почти не осталось зубов) появился привкус прокисшего молока. Рука сжала колючий песок из человеческих костей, песок, частью которого она тоже станет.

— Извините, но мы вынуждены настаивать на просмотре. Мы так долго готовились. Вы просто обязаны досмотреть нашу программу до конца

Это и есть то, о чем предупреждал Ахмед? Тот самый случай, на который я должна была приготовить острое стекло?

Обезьяна скорчила рожу, в которой отчетливо просматривалось лицо врача высшей категории Анны Юрьевны Жарковой. У каждого врача есть свое кладбище. Мы рады, что вы зашли к нам на огонек. Смотрите, как тут здорово!

Из темной половины сознания, как из грязного болота, полезли образы недавнего прошлого. Пока еще всего лишь немного странные. Зурида как будто смотрела в глазок калейдоскопа, куда вместо цветных стекол насыпали воспоминаний. Воспоминания смешались и перепутались.

Солнце, человек, глаз, раскрытая ладонь, губы в форме «О» — все это выступает странным барельефом под потолком в ванной, который она никогда раньше не замечала.

Она стоит в тазу, и струя воды смывает с ног грязь, прилипшие листья и кровь. Обе ступни покрыты бесчисленными порезами. В бурой воде под ногами плещутся две красные лупоглазые рыбки из аквариума в кабинете врача.

Вдруг кто-то стучит в окно. Она поворачивается и видит снаружи птицу. Большую черную птицу, которая бьет клювом в стекло. В когтях у нее зажато колесико от детской коляски.