На обратном пути мальчик много рассказывал про отца и брата. При расставании они обменялись телефонами, и Андрей подумал, что, может быть, это новое знакомство сможет хоть как-то восполнить потерю сына. Хоть как-то…

Так вполне могло случиться, но этого не произошло.

— Слышите меня?! Я все!

Андрей с силой до боли зажмурился и через пару секунд открыл глаза. И снова, как рыбак перед лункой, он сидел на школьном рюкзаке Женьки перед дырой в присыпанной снегом каменной плите. В черноту дыры уходил потертый буксировочный трос, привязанный к металлическому каркасу.

— Вы меня слышите? — снова позвал голос снизу. — А где селитра?

Андрей подался чуть вперед и заглянул в дыру. Снизу вверх на него смотрел Женя и махал рукой. Как ни странно, он как будто оживился и осмелел, словно стал тем мальчиком, с которым Андрей только что попрощался во вдруг накатившем забытье.

— Вы меня слышите? — в третий раз спросил он.

— Да. Конечно. Немного замечтался. — Андрей помахал в ответ рукой.

Перекрестки, развилки, широкие дороги и окольные пути — ничего этого нет. Ты то понуро посреди ночи бредешь в гору, то катишься с горы вниз, куда бог пошлет.

— Не так уж и страшно. Я думал, тут больше места, а нет — даже меньше, чем у нас на кухне. И не очень-то темно. Грязь только и воняет немного. И… здесь раскладушка, кажется. А тут что, кто-то жил?

— Никто.

— Да, точно кто-то жил. Тут еще какие-то сумки. В них коробочки и бутылки.

— Да, я знаю. Это еда.

— Что?

— Еда.

Мальчик снова вышел на свет и задрал голову кверху. Андрей больше не гадал, что у него на уме. Дом Смеха — место для простых мыслей и чувств. Он старался не смотреть в глаза мальчику и говорил так, словно читал по бумажке.

— Никакой селитры там нет, не ищи. Рядом с сумками ведро — это для туалета. Я буду забирать у тебя его каждый день. Если захочешь поесть чего-то, чего нет в рюкзаках, говори, я принесу. В коробке рядом с сумками примус — разогреть еду и согреться. Разберешься. В канистре солярка. В термосе чай. Это тебе на сегодня. Завтра я принесу тебе новый. Свежий.

— Нет, — ответил мальчик, как будто сомневаясь в том, что он все правильно услышал.

Андрей промолчал. Ответить было нечего.

На самом деле на три шестерки Дьяволу наплевать. Как и Бог (или в пику ему), он тоже любит Троицу.

Перед возвращением к дольмену Андрей еще не знал наверняка, какой именно путь он выбрал. Он думал так, как ему было удобней. Про селитру и про взрыв. Эти мысли не вызывали отторжения и носить их в голове было не так обременительно, как те, другие.

В Дом Смеха Андрей направился прямо из сарая, не возвращаясь в дом. Оценить обстановку, так он объяснил собственные намерения себе. Еще до того, как он преодолел половину склона Крикливой горы, стало ясно, что домой он будет возвращаться в потемках.

Старуха лежала там, где он ее оставил почти месяц назад. И без того уродливое лицо стало еще страшнее после того, как его изорвали птицы. Глаз не было. На скулах и подбородке из почерневшей плоти выглядывала кость. Петрушка умер, но даже после смерти он продолжал улыбаться.

Ты ненормальный, если собираешься туда спускаться.

Андрей подергал, проверяя на прочность грязный буксировочный трос, привязанный к трубе у дыры. Солнце наполовину спряталось за холмами, и до наступления темноты оставалось не больше получаса.

Просто так посидеть в компании мертвеца и осмотреться? Так не бывает. Даже для этой абсурдистской постановки, в которой ты играешь марионеточную роль, такие намерения — это перебор.

(Давай! Давай! Спускайся. Мы и так сильно затянули)

Каменный колодец встретил его знакомым запахом, с которым он безуспешно боролся начиная с первого дня жизни на новом месте. Под ногами зашелестела галька. Старуха не поднялась и не схватила его за лодыжку. Как будто давая ему возможность освоиться, она отложила свои фокусы на потом. Андрей сел на камень, которым убил старуху и посмотрел вверх. С неба вниз срывались редкие снежинки. Они падали на лицо и как будто немного трезвили его, хотя ни сегодня, ни вчера он не пил.

Пальцы нащупали сушеных мух в кармане, пригоршню которых он захватил из кошары. В кармане лежали и спички. Чаще всего он оставлял спички на подоконнике в котельной, но иногда и забирал с собой. Весьма кстати. Или, может быть, даже не случайно.

Андрей выложил мух кучкой перед собой и зажег. Дым был тошнотворный и едкий. Вместе с дымом в воздухе появились обрывки чужих мыслей. Недолго… Камни на склоне… Вода… Скоро ему стало казаться, что когда он отворачивается, старуха открывает глаза, которых нет, и что-то тихо шепчет. Заклятие. Призраки сожженных насекомых поднимались в воздух, садились ему на лицо, заползали в уши, пробирались в черепную коробку и там снова летали.

Скоро мы начнем наше представление, но сперва нужно хорошенько подготовиться. Для начала здесь следует убраться. Ни один нормальный ребенок не полезет в колодец, на дне которого лежит мертвец.

Мухи скреблись когтистыми лапками по внутренней поверхности черепа и целовали мозги влажными от слюны хоботками. «Кажется, это называется внешнее пищеварение, — рассеянно думал Андрей. — Слюна разлагает пищу, а потом муха съедает получившуюся кашицу. Кажется, как-то так. И, кажется, я снова в роли корма». Выбравшись, он еще долго не мог понять, которые мысли были чужими, а которые его собственными.

На следующий день сомнений почти не осталось. Андрей не мучал себя вопросами «что дальше?» и «зачем?», а слепо шел по зову сердца навстречу сыну. Путь снова пролегал через древний склеп, стоящий на отшибе.

В дольмене все еще витал запах жженых мух. Первым делом он снял с шеи ведьмы лягушиное ожерелье и сунул его себе в карман. Потом подтащил тело поближе. Ему пришлось приобнять мертвую, чтобы продеть трос у нее за спиной (со стороны это выглядело довольно двусмысленно). Пальцы царапал примерзший к старухиной куртке песок с мелкими острыми камнями.

Ведьму следовало сжечь. Эта очевидная мысль не покидала его все утро. Сжечь. Как это сделали местные с предыдущим ее воплощением. Как это делали с ведьмами везде и во все времена. Но кто-то другой решил, что жечь слишком долго и сложно, и вместо канистры Андрей взял из дома лопату и заступ.

Оказавшись на поверхности, Андрей отвязал труп и столкнул его лицом в снег. Как будто имел дело с чем-то привычным. Как будто изнутри его не колотило от страха. Вопрос «где?» не стоял. Бархан у стены из осыпавшейся сверху породы и пыли, принесенной ветром, был единственным местом, куда можно было воткнуть лопату.

Андрей счистил снег и ткнул лопатой в грунт. Сверху холм покрывала тонкая мерзлая корка. Лопата углубилась на половину штыка и уперлась во что-то мягкое. Не похожее на камень. Он не хотел знать, что это. И даже думать об этом. Андрей отступил на два шага в сторону и сгреб снег. Но и тут что-то мешало. Да плевать, что это и как оно здесь оказалось. Я не на раскопках, а на похоронах. Он отступил еще и вывернул из мерзлой земли наполовину истлевшую детскую руку.

Дьявол любит троицу, и он явился Андрею во всем своем ужасающем великолепии во время третьего спуска в Дом Смеха. Перед тем как сесть на край и спуститься вниз, Андрей долго стоял перед дырой. Был полдень, и в склепе было светло, как будто специально для того, чтобы он ничего не упустил из виду.

Андрей увидел дьявола, когда, стоя на дне колодца, разбирал пакеты. Лапша быстрого приготовления, печенье, колбаса, хлеб, красная бутылочка для занятий спортом («поилка», как называл ее Сашка, оказалась единственной в его распоряжении вещью, которую сын много раз держал в руках), одноразовые ложки, стаканы и тарелки. Никакого стекла, ножей, вилок, в общем, ничего такого, чем можно было бы пораниться — так нажужжали мухи. Одну за другой он выкладывал вещи из сумки до тех пор, пока очередь не дошла до ковшика, в котором мальчик должен был разогревать еду.