Павел тихо заскулил.

– Он не любит, когда взрослые ссорятся, – сердито сказала она Хартли. Хорошо бы и его пристрелить. – Просто сегодня утром мальчишка-посыльный сказал «киноварь».

– О, эти мальчишки очень легкомысленны, – сказал Хартли. – А чаще просто глупы.

Он как раз давал водителю указания, пытаясь вывести его к боковому входу в отель, на Экзетер-стрит. Водитель, похоже, не желал слушать, и потому они сначала поехали в обход по Бэрли-стрит, потом выехали на собственно Стрэнд, и лишь там таксист поверил, что они действительно хотят попасть туда, куда велели ехать. В результате машина сделала полный круг, местами – по улицам с односторонним движением навстречу отчаянным гудкам, и наконец остановилась у двери отеля.

– Я выскочу проверю, все ли чисто, – сказал Хартли.

Какой безобразный отель. Отсюда был виден «Савой», стоящий на противоположной стороне Стрэнда. Он настолько приятней! Жизель там постоянно болталась во время войны. Она щедро дарила свои ласки (предположительно – чтобы вытягивать из партнеров разведданные, но Джульетта подозревала, что Жизель и без этого дарила бы свои ласки направо и налево). Потом до нее добралось Управление спецопераций, и ее сбросили с парашютом во Франции. Больше о ней никто ничего не слышал, так что, вероятно, ее поймали и расстреляли или отправили в концлагерь. Иногда Джульетта думала: а может быть…

– Мы идти? Пожалуйста? – Павел прервал ее мысли.

– Нет. Мы не идем. Пока нет.

Прошло десять минут.

– Счетчик включен, знаете ли, – сказал таксист.

– Спасибо, я в курсе, – резко ответила Джульетта.

Пятнадцать минут. Это уже смешно. Павел нервничал все сильнее. Как бы он не ударился в бега. Таксист поменял положение зеркала, рассмотрел в него Павла и спросил:

– Он не болен? Не наблюет у меня тут?

– Разумеется, нет.

Впрочем, вид у Павла в самом деле был совершенно больной. Джульетта решилась:

– Поезжайте. Отвезите нас на Гауэр-стрит.

Но Хартли выбрал именно этот момент, чтобы появиться вновь. Он открыл дверцу такси и сказал Джульетте: «Все чисто», а Павлу: «Идем?», жестом дворецкого приглашая его вылезти из машины.

– Будь настойчивей, он так просто не вылезет, – сказала Джульетта.

Сегодня их почтили своим присутствием безликие люди в сером. Они сидели в вестибюле; один пил чай, а другой читал «Таймс». Они не очень хорошо притворялись. У меня бы куда лучше получилось, подумала Джульетта.

Она огляделась и обнаружила, что Хартли исчез и ей придется все делать одной.

При виде Джульетты двое в сером встали, побросав реквизит. Поехали, подумала она. И подхватила Павла под руку, словно собираясь плясать с ним «Веселых Гордонов». Он боялся – она чувствовала, как он дрожит, даже через толстый драп пальто. Должно быть, со стороны их медленное продвижение выглядело странно. Она заглянула чеху в глаза, кивнула ему и сказала: «Мужайтесь». Он кивнул в ответ, но она не знала, понял ли он. Она бережно подвела его к людям в сером.

– Мисс Армстронг, – сказал тот, что пил чай. – Спасибо, мы его забираем.

Они увели его, как будто сдавив с двух сторон. Бедный фламинго, подумала Джульетта. Его судьба – вечно играть роль колбасы в чужом сэндвиче. Едят ли люди фламинго? Кажется, эта птица не очень аппетитна.

Чех оглянулся на нее с выражением почти что ужаса на лице. Она улыбнулась и незаметно показала ему два больших пальца, но не могла не думать о том, что, возможно, правдивее было бы обратить большие пальцы вниз. Он выглядел как человек, идущий на виселицу.

– Его забирают куда-то в Кент, – сказал Хартли ей на ухо.

– А что там в Кенте?

– Чья-то усадьба. Ну знаешь – ревущий огонь в камине, мягкие диваны, виски после ужина, все дела. Чтобы он расслабился и можно было выкачать из него информацию.

– Он не любит виски. Он предпочитает пиво, – сказала Джульетта.

– Я ничего не говорил, и ты ничего не слышала, но, скорее всего, его везут в Лос-Аламос. Подарочек для янки. Какие мы щедрые, а?

– Чрезвычайно. А еще умные – поскольку собираемся сначала выкачать из него информацию. И мне кажется, что американцы об этом не знают. Я думаю, они не обрадовались бы.

– Я тоже так думаю. Он стащил подлинники чертежей, не оставил копий. Красным придется повторить всю его работу с самого начала. Выпить не хочешь? – В последних словах прозвучала надежда.

– Нет… Впрочем, да. Только кофе. Мне надо с тобой поговорить.

– Все вы так говорите, – мрачно сказал Хартли. – А потом выясняется, вы хотели что угодно, только не говорить.

– Тем не менее… – Она указала на столик в дальнем углу, подальше от кочевых путей постояльцев и обслуги в людном вестибюле. – Годфри Тоби, – сказала она, когда официантка поставила перед ними кофейник и удалилась.

Хартли вытащил плоскую изогнутую фляжку и плеснул из нее себе в чай. Жестом предложил фляжку Джульетте. Она уловила запах бренди и покачала головой.

– Годфри Тоби, – напомнила она.

– Кто?

– Не глупи. Я знаю, что ты его помнишь.

– Помню?

– Он во время войны прикинулся агентом гестапо и собрал всю пятую колонну. Эту операцию поначалу курировал Перри Гиббонс. Я работала с ним в «Долфин-Сквер». И ты прекрасно об этом знаешь. Его настоящее имя – Джон Хэзелдайн.

– Как?

– Джон Хэзелдайн.

– А, старина Тобик, что ж ты сразу не сказала?

– Пожалуйста, не называй его так.

– Тобиком? – Он напустил на себя обиженный вид. – Я же любя.

– Ты его едва знал.

– Ты тоже.

Это правда, подумала она. («Не желаете ли, я принесу вам чаю, мисс Армстронг? Вероятно, это пойдет на пользу. Мы с вами пережили немалое потрясение».)

– После войны он был в Берлине.

– В Берлине? – удивленно повторила она.

– А может, в Вене. – Хартли одним духом осушил кофейную чашку. – Да, кажется, так. После войны пришлось многое заметать и подтирать. У Годфри это хорошо получалось. Заметать и подтирать. – Он вздохнул. – Ты знаешь, я сам работал в Вене. Это был полнейший ад. Там можно было купить что угодно – вообще что угодно, вопрос цены. А вот доверять никому нельзя было.

– А сейчас?

Он искоса взглянул на нее:

– Тебе я доверяю.

Джульетта решила, что он пьян, – он всегда был в той или иной степени пьян, даже с утра.

– Я слыхала, что после войны его отправили в колонии, – сказала она. – Думаешь, он в самом деле был под угрозой мести?

– Мы все ходим под угрозой мести. Постоянно.

– Да, но я имею в виду – с войны. Месть со стороны его информаторов.

Хартли презрительно засмеялся:

– Вся эта история с пятой колонной – буря в стакане воды. В основном скучающие домохозяйки. Гиббонс был ими одержим. И в любом случае ты не туда смотришь. Коммунисты – вот настоящая угроза. Это все знают. Скажешь, нет? – Хартли перевернул фляжку вверх дном и вытряс последние капли себе в рот. – Наверно, надо сообщить начальству, что все прошло как часы. Слава богу.

– Как там начальство?

– Как всегда – темнит и юлит. Как и следует ожидать в Секретной службе. Ты знаешь, что Оливер Аллейн теперь зам генерального?

– Слышала. Он всегда был себе на уме.

Ей послышался голос Перри: «Он весьма честолюбив».

– Да, он скользкий сукин сын. Хорошо поднялся на войне. Мертон, кстати, больше не работает в Службе – устроился в Национальную галерею.

– Неужели?

– А вы что, не общаетесь?

– С какой стати?

Мертон и Аллейн, подумала Джульетта. Звучит как название комического номера или старомодного музыкального дуэта: Мертон – фортепьяно, Аллейн – вокал (почти наверняка контртенор), исполняется «Сильвия» Шуберта. («Не давайте воли своему воображению, мисс Армстронг».) Ее войну (и ее мирное время тоже, надо полагать) сформировали мужчины, которых она знала. Оливер Аллейн, Перегрин Гиббонс, Годфри Тоби, Руперт Хартли, Майлз Мертон. Она подумала, что это звучит как список персонажей романа Генри Джеймса. Возможно, одного из поздних, более трудных для понимания. А кого из этих людей труднее всего понять?