Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.

Лучше бы этикету в школе учили, честное слово! Это ведь не свод глупых условностей, а правила, помогающие сделать общение приятным, безопасным и предсказуемым.

О какой предсказуемости речь, если я не понимаю расклад?

Вот я, дочь купца Захара Харитоновича… надо как-то исподволь вызнать фамилию – по статусу чуть выше деревенской бабы и вроде как должна кланяться «господам» из чистой публики. Тому же Кириллу Аркадьевичу с женой. Постояльцу, если он дворянин. Мужу Ветрову?

Перебьется!

С другой стороны, я – жена, пока еще жена, дворянина Ветрова. Кланялись ли дворяне друг другу в пояс? Не царю, в смысле императору, а друг другу?

И как быть мне? Не поклонишься – оскорбишь до глубины души. В голове завертелось прочитанное где-то «как-то он чересчур холодно мне поклонился». Поклонишься чересчур глубоко – сочтут лизоблюдом… блюдкой… тьфу ты!

Господи, мало мне колодца во дворе и дровяной печи, разбирайся еще и с местными порядками!

– Ты это брось, – неожиданно горько сказала тетка. – Ежели от батюшки слышала, то забудь. Он вон тоже никому кланяться не хотел – и чем кончил? Все имел: и деньги, и дом – полная чаша, и почет, любого купца в уезде мог ногтем раздавить, будто вошь. Да возмечтал дворянином стать. Не для курицы соколиный полет. Заруби себе на носу!

Она даже рукавицу сняла, чтобы потрясти перед моим носом предупредительным перстом.

Я смиренно кивнула. Объяснять, что я пытаюсь разобраться в местной иерархии, бессмысленно, придется как-то понимать самой. Я автоматически посмотрела на теткин палец, все еще качающийся перед моим лицом, и обнаружила за ним вывеску. На вывеске красовался румяный крендель, а рядом…

Буквы.

Это должны были быть буквы.

Но я не понимала ни одной.

– Что там написано? – спросила я.

Тетка оглянулась.

– Булочная это, не видишь, что ли?

– Я не могу прочитать, – вырвалось у меня.

– Чего выдумываешь? – фыркнула тетка. – Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.

От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.

– То есть как это незачем?

– А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими – сплошная суета, только разум смущать.

– Жития святых, – буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.

Как это незачем уметь читать???

– Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.

И про людей с песьими головами.

– Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?

– А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?

Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.

– Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…

…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.

– Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.

– А прочитать?!

– Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать – его дело, я за тебя отметилась.

Я застонала.

– А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?

– Чего? Нахваталась словечек барских!

– Ничего, – буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис – ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис – это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

– Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

– Нос не вороти, барыня нашлась, – проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

– Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, – заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. – Пару фунтов в ясли плеснешь – и солому есть станет. Хотя… – Он оглядел мой полушубок. – Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

– Что за варево такое? – буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

– Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила – взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше – но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

– Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка – так называлась здесь местная монета – была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама – я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова – вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.