Я хихикнула. Вот тебе и цивилизация – петухи по утрам орут. Прислушалась. Дом был тихим, ни шагов, ни стука дверей, ни голосов. Спят еще. И мне можно…

Я уже завернулась в одеяло, когда вспомнила про щелок в чане с кипятком. Нужно вставать.

Вчера жарко натопленная, сегодня к утру комната выстыла. Так что умываться и одеваться пришлось бодро. Ничего, говорят, ледяная вода улучшает цвет лица, и вообще в таком холодильнике я куда лучше сохранюсь.

Надо придумать какую-нибудь грелку. Или порасспрашивать тетушку, потому что в этом мире уже наверняка что-нибудь придумали – где-то на краю памяти копошилась информация о жаровнях.

И все же, влезая в валенки, я чувствовала себя совершенно здоровой и даже выспавшейся как следует. Немного ныли мышцы – вчера под вечер я устроила себе неплохую гимнастику – но это только лишний раз напоминало: я жива. Я могу дышать, говорить, двигаться. Я жива, все остальное неважно. А еще я была голодна – и это было лучшим из ощущений, доступных мне за последнее время.

Жаль только, еду нельзя просто достать из холодильника.

Я выгребла золу и остывшие угли из печи, раздула то, что еще можно было раздуть, и растопила ее. Наколола топором лучины, пораспихала их во все светцы и начала не наскоком, как вчера, а методично и по порядку обследовать все ящики, лари и сундуки.

Ни мяса, ни рыбы – надо будет спросить у тетки, возможно, они на леднике. Множество круп, да не по полкило-килограмму, а в мешках чуть ли не с ведро размером. Правда, среди этого множества не обнаружилось ни риса, ни манки – зато обнаружился овес, да не геркулес, а нормальное овсяное зерно, в котором есть что пожевать и после которого долго будешь сытым. Я пристроила горшок с будущей кашей на конфорку печи – пусть греется, пока прогорают дрова – и продолжила осмотр. Корзина яиц. Мука – по здоровому, килограммов на тридцать, мешку ржаной и гречневой. Довольно прилично толокна и небольшой мешок белой, пшеничной муки. Соль – хорошо, ее не придется экономить. Здоровенные крынки с моченьями и соленьями. Судя по всему, где-то в подполе или погребе стоят бочки с этим же добром, а значит, найдется чем разнообразить стол. Сливочное масло в соленой воде. Большая глиняная бутыль конопляного и маленькая, будто флакон духов, подсолнечного. Нерафинированного, с тем густым ароматом, который скрасит и салат, и квашеную капусту. Были на кухне и сушеные грибы, и сушеные же ягоды, овощи – уже явно полежавшие, но еще не дряблые, как перед весной. Картошка – после репы в щах я ожидала, что в этом мире еще нет картошки, но вот она, родимая, живем! И даже кусок соленого сала нашелся.

А в нише под подоконником с просветом на улицу – местном аналоге холодильника – обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.

От таких харчей постоялец точно сбежит.

Ничего.

Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу – хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману – кормить его икрой и крабами мы не потянем – но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.

Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.

Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.

Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду – сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.

Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.

Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась – не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает – но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.

Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате – на званом ужине у английской королевы.

– Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, – уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. – И я жду завтрак.

«К этому времени» – это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.

А госпожа Григорьева – теперь я знаю фамилию тетки – спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.

– Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, – попросила я. – Я запомню.

Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

– Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.

Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:

– Самовар готов. Погодите минуту.

Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.

И вот вроде помог – в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.

Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…

При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.

Завтрак. Нужен завтрак, и быстро, похоже, низкий от голода уровень сахара плохо влияет на мозги, что мне достались. Что я там планировала…

– Ох, запахи-то какие! – воскликнула тетка, заходя на кухню. И тут же сменила тон на уже привычный визгливо-недовольный. – Ты чего наделала, бестолковая! Что это на бочке навертела? Зачем простыню испортила!

– Оставь в покое простыню, – попросила я, шинкуя лук.

Нож стучал по доске, и этот ритмичный негромкий звук успокаивал. Меня, но не тетку.

– А переставила все зачем? Все должно быть на своих местах! Я тут полжизни…

Я положила нож, повернулась к ней и посмотрела ей прямо в глаза. Сказала не зло, но очень твердо:

– Тетушка Анисья. На кухне должен быть один хозяин. И с сегодняшнего дня это буду я.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я подняла руку, останавливая ее.

– Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

– Отродясь ничего подобного не слышала, – не сдалась тетка. – Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал!

– Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? – улыбнулась я.