[Семнадцать зубьев, семь незабудок, янтарное зерно посередине. Милый, я знаю эту вещь. Называется «Фатальное обаяние». Работа старая, таких гребней было сделано немного, и слава у них была дурная всегда. Внушение, подталкивание, гипноз, все как в экспертизе. Но есть у этой породы одно свойство, которое в экспертизу не попало и попасть не могло, потому что по контурам его не прочтешь. «Фатальное обаяние» действует только на противоположный пол. В руках мужчины оно берет женщин. В руках женщины мужчин.]

Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.

«Уверена?»

[Уверена. Свойство редкое и почти никому не ведомое: эксперты из отдела МОЛОТа читают контуры, честь им и хвала, но испытывать запрещенный артефакт на живых людях они не станут, а по структуре половая избирательность не видна. Знают об этом единицы. Возможно, даже тот, кто этим гребнем пользовался, не знал.]

«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».

[Первый вывод принят. Косвенный, но присяжным вполне может зайти, если адвокат правильно все обернет. Говори второй.]

«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».

[Только женщина, милый. И заметь: не издали. Такие вещи работают вблизи, на разговоре, глаза в глаза.]

Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.

— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?

— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.

— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.

Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.

— Была, — сказал он. — Как же я… Да нет, глупость, не может быть. Знакомую я встретил. Школьную еще, Катю Моденскую. Идет навстречу, я ее сто лет не видел, а узнал сразу, она мало переменилась. Постояли минуты три, ну как постояли: здравствуй, сколько лет, как жизнь. Она спросила, все ли я при ресторане, я спросил, как она. Замужем, говорит, поздно вышла, муж по антикварной части. Руки мы друг другу не подавали, на улице мороз был, у нее обе руки в муфте были… — он говорил все медленнее, и я видел, как за его лбом идет работа. — Постойте. Постойте-ка. А ведь это оно и есть. Смазанный кусок. Я помню, как мы поздоровались, помню про мужа-антиквара… а как разошлись, не помню. Хоть режьте. Не помню, как мы попрощались. Дальше сразу шкурки эти лисьи, а потом я уже у себя. — Он поднял на меня глаза, и в них стоял испуг задним числом: он понял, где именно с ним это сделали. — Петр Алексеевич. Вы же не думаете, что Катя…

— Я пока вообще не думаю. А вы, прошу вас, не начинайте ее ни винить, ни выгораживать: и то и другое сейчас помешает вам вспоминать точно. Фамилия ее по мужу?

— Не знаю. Не назвала, а я не спросил, к чему мне. Моденская она для меня, как в классе была.

— Какая школа, какой год выпуска?

— Третье городское училище, что на Покровской. Выпуск… — он посчитал. — Семидесятого года.

Дверь приоткрылась на ширину сивого уса.

— Время, господин консультант.

— Иду. — Я встал, убрал книжечку, куда легли училище, год и девичья фамилия. — Степан Игнатьевич, последнее. Адвокату скажите про экспертизу энергетики, слово в слово: след стороннего воздействия на сознание, освидетельствование лицензированным магом. Про наш с вами разговор о гребне и о знакомой не говорите пока никому, включая адвоката и Маргариту Захаровну.

— Понял. — Он тоже поднялся, и впервые за встречу спина у него разогнулась почти до прежней, дагерротипной стати. — Петр Алексеевич. Я не буду обольщаться, вы не думайте. Но я сегодня первый раз за два месяца буду спать. Спасибо вам за это.

Уличный воздух после карболки показался мне чистым. Я стоял на крыльце следственной и смотрел, как по Валу тянутся ломовые подводы с дровами.

«Женщина встречает одноклассника на улице в то самое утро, когда у него в пальто находят гребень».

[Совпадение? Не думаю!]

«Запомнила? Я на тебя плохо влияю…»

К Жарову я поехал прямо с Вала, пока след разговора был свеж. Изложил ему все по порядку: смазанный кусок памяти, след воздействия у виска, приметы гребня и то, что гребень этой породы зовется «Фатальное обаяние» и работает только при воздействии на противоположный пол. Про Катю Моденскую, третье городское училище на Покровской и выпуск семидесятого года он записал отдельной строкой и подчеркнул.

— Откуда сведения про избирательность? — спросил он, не поднимая головы. — В нашем экспертном заключении этого нет.

— Из источника, которому я верю больше, чем экспертному заключению. Старые артефакты это его ремесло. Проверить просто: пусть твои спецы возьмут гребень и подействуют им на мужчину. Хоть друг на друга. Результат скажет сам за себя.

— На людях мы запрещенные вещи не испытываем, таков порядок. — Он подумал. — Но для суда сгодится и обратное испытание, на замерах: подать через гребень импульс на мужской образец ауры и на женский, сравнить отклик. Это наши умеют. Ладно. След воздействия, избирательность, одноклассница. Дай мне пару дней.

Пришел он через три, вечером, к закрытию, и по тому, как он снял шапку еще на пороге и пригладил ладонью стриженый затылок, я понял, что улов есть.

— Значит, докладываю. Первое: ты прав насчет гребня. Замеры сделали вчера, отклик на мужской образец нулевой, на женский полный. Эксперт наш, старик Пахомов, ходит потрясенный: о половой настройке не слышал ни разу в жизни. Заключение уже подшито к делу, копия у адвоката Ложкина, и адвокат твоего Ложкина с утра подал прошение об изменении меры: улика, которой обвиняемый не мог пользоваться нормально по назначению, плюс требование экспертизы энергетики. Скворцов кряхтит, но крыть ему нечем, думаю, через неделю твой ресторанщик выйдет под залог. Это хорошая новость. Дальше интереснее.

— Екатерина, — догадался я.

— Екатерина. Нашли по училищу, там архив в порядке. Моденская Екатерина Андреевна, выпуск тысяча триста семидесятого, все сходится. Замуж вышла восемь лет назад. Фамилия по мужу Стрелецкая. А теперь держись за прилавок: муж ее, Владимир Стрелецкий, антиквар с лавкой на Гончарной, у нашей конторы старый знакомый. Двенадцать лет назад проходил по делу о сбыте запрещенных артефактов. До суда не дошло, свидетель уехал, товар не нашли, но из наших списков он с тех пор не выходил. По таким спискам мы ходим с плановыми проверками: поисковые артефакты, обыск, все чин чином. Мощную запрещенку они чуют хорошо, она энергии жрет больше бытовой, не спрячешь.

— И проверка была в тот день, когда Екатерина встретила Ложкина.

— Ты схватываешь на лету. В тот самый день. Плановый обход по старому списку, четыре адреса, Стрелецкий в том числе. У него не нашли ничего. Чисто, как в аптеке.

— Адреса проверок держатся в тайне?

— До последнего часа. Чтобы не готовились. Но Стрелецкий вполне мог заручиться связями, в МОЛОТе все-таки тоже люди служат. Кто-то вполне мог шепнуть. — Он побарабанил пальцами по прилавку. — Теперь смотри, как складывается. Утром пятнадцатого Стрелецкому сообщают: сегодня придут. Дома у него гребень, за один этот гребень ему при его прошлом обвинении впаяют по верхней планке. Вынести надо немедленно, самому нельзя: за ним могут уже смотреть. Он дает вещь жене. Унеси, спрячь, выброси, что угодно, только чтобы духу в доме не было. Жена идет с гребнем, ни жива ни мертва. И навстречу ей выходит Степан Ложкин.