— Фокин, — сказала она с порога, не садясь. — Леонид Фокин, двадцать шесть лет. Я запросила приметы из дела. Рост без малого два метра, волосы рыжие, худощав. — Она выговорила это, как оглашают приговор. — Это он, господин Воронов. Тот самый.

— Присядьте, баронесса.

Она села на стул для посетителей, не касаясь спинки. Ася с книгой под мышкой отступила к лестнице, но уходить не стала: встала у перил. Артем занял место за плечом хозяйки.

— Значит, все сходится, — продолжала она. — Он сидит в этой вашей тюрьме и каждую ночь топит меня, сжигает заживо и скидывает со скал. Осужденный вор мстит той, кто его осудила. Прелестно. — Она стянула перчатку, палец за пальцем. — Я уже приняла меры.

— Какие меры? — спросил я, уже догадываясь.

— Утром, до того как ехать к вам, я подала жалобу начальнику тюрьмы. Изложила все: что заключенный Фокин располагает неким магическим предметом и с его помощью пятую неделю истязает меня по ночам. Потребовала обыска и строгости. Начальник был чрезвычайно любезен. — Она положила перчатку на колено и разгладила ее ладонью. — Камеру перетряхнут сегодня же, а самого его, как мне обещали, переведут в карцер до выяснения.

— Вы сделали это до того, как приехали ко мне.

— Разумеется. Зачем тянуть? Имя есть, приметы сошлись. — Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вызов. — Вы находите, что я поспешила?

Хоня на прилавке повернул голову и посмотрел на нее, потом на меня. Я помолчал.

— Я бы не был так уверен, баронесса.

— В чем именно?

— Во всем. В том, что обыск что-то найдет. В том, что карцер что-то прекратит. И в том, что жалоба была хорошей мыслью. — Я выдержал ее взгляд. — К тому же мы пока что не знаем до конца его мотивов.

— Помилуйте. — Она усмехнулась, коротко и холодно. — Вор мстит хозяйке. Вся загадка.

— Вчера утром вы не помнили его в лицо. Сегодня вы знаете всю его душу.

Брови ее поднялись.

— Шесть лет тюрьмы, которые я ему устроила — более чем достаточная причина для мести.

— Сколько он взял?

— Сто тридцать одну тысячу с копейками за полгода, по накладным.

— Деньги нашли?

— Часть. Четырнадцать тысяч у него на квартире. Остальное он не вернул и не признался, что для суда было даже удобнее. Теперь мои кошмары прекратятся и я смогу спать спокойно. Наконец-то.

— Пока не уверен. — Я убрал монокль в карман, поглядев на все еще привязанную к ней нить. — Расплатимся по уговору. Но попрошу вас об одном: если этой ночью что-то переменится в снах, в любую сторону, приезжайте сразу и расскажите как есть, не додумывая.

— Переменится к лучшему, вы хотите сказать.

— В любую сторону, баронесса.

Она уехала недовольная: деньги отдала не торгуясь, но прощание вышло сухим, на пол-оборота головы. Ася спустилась от перил, когда экипаж отъехал, и посмотрела ему вслед.

[Она заплатила за работу и тут же все испортила. Хорошо, что мы ее больше не увидим.]

«Посмотрим. Если я прав насчет карцера, она вернется».

Она вернулась через день, в сумерках, когда фонарь над крыльцом уже горел, а Сема собирался закрывать ставни. Экипаж подлетел к дому так, что кучер осадил лошадей с руганью, и на этот раз в баронессе не осталось ни пудры, ни выдержки.

Она вошла быстро, почти вбежала, Артем едва поспевал следом, и остановилась посреди торгового зала, вцепившись в собственную шаль.

— Стало хуже, — сказала она вместо приветствия. Голос был чужой, тонкий. — Господин Воронов, стало настолько хуже, что я боюсь темноты, как пятилетняя. Этой ночью медведь меня достал. Вы понимаете? Пять недель он гнал меня и не догонял, а этой ночью догнал и рвал, и я чувствовала… — Она задохнулась. — В комнате с водой теперь твари. Они грызут. А палач… палач раньше просто стоял у столба, а теперь он улыбается мне, пока затягивает петлю, и я узнаю в нем себя. Себя, понимаете⁈ И хуже всего то, что я не могла проснуться, даже когда уже пошел пятый по счету кошмар!

— Сядьте. Сема, воды.

Сема уже нес стакан. Она выпила половину, стуча зубами о стекло, и Артем встал у нее за плечом, ближе обычного. Впервые за все визиты он позволил себе жест: положил ладонь на спинку ее стула, но все-таки не на ее плечо.

— Обыск, — сказал я. — Что нашли?

— Ничего! — Она почти выкрикнула это. — Перетряхнули камеру до кирпича, простукали пол, распороли тюфяк. Ничего. Сейчас он в карцере, а мне продолжают сниться ужасы! Начальник тюрьмы разводит руками: предмета нет, заключенный смирный, жалоб на него не имеется. Смирный! — Она поставила стакан так, что он звякнул. — Я хочу, чтобы вы поехали туда. Найдите эту вещь, чем бы она ни была, вы же по этой части. Я заплачу сколько скажете. А его… — Лицо ее пошло пятнами. — Я подниму дело заново. Будут отягчающие. Магическое нападение на дворянку. Я добьюсь, чтобы его… чтобы по всей строгости, до конца.

— До петли, — сказал я.

— Если понадобится!

— Как в вашем сне. Где палач улыбается вашим лицом.

Она осеклась. В зале стало слышно, как Хоня переступил лапами по дереву.

— Теперь послушайте меня, — сказал я. — Сядьте ровно, дышите, и послушайте, потому что я эти два дня думал о вашем деле куда больше, чем вы. Вы говорите: месть. Хорошо. Но, предмет, который дотягивается до вас через полгорода и пять недель держит вас на крючке, это сильная вещь. Очень сильная. Собственно, вы сегодня в этом убедились. Такой вещью вас можно было не гонять вас от медведя, а творить вещи и похуже, чем сегодня. Каждую ночь, с первого дня, до крови и до крика. Вас можно было свести с ума за неделю, и ни один доктор не понял бы в чем дело. — Я говорил ровно, не повышая голоса, и она слушала, бледнея. — А вам пять недель показывали кошмар, которого, по сути, так и не происходит. Погоню, которая не догоняет. Эшафот, где петлю не затягивают. Воду, которая поднимается и не топит. Вам делали страшно, баронесса, и ни разу не сделали больно, по крайней мере, опять же, до сего дня. Тот, у кого в руках эта вещь, сохранял грань и ни разу ее не переходил. Это первое.

— Щадил… — пробормотала она.

— Второе. Каждый сон, какой бы он ни был, кончался одинаково: камерой. Пять недель, каждую ночь. Если бы он хотел вас мучить, зачем не только настолько не кошмарное, уж простите, завершение, так еще и намек на его собственное положение? Ведь, будь вы чуть внимательнее, вполне могли бы вспомнить про этого Фокина и без меня. С другой стороны, что если он хочет вам что-то сказать? В таком случае, на что может намекать человек, который каждую ночь показывает вам тюрьму изнутри? — Я подался вперед. — Он говорит: посмотри, где я. Посмотри, каково здесь. Посмотри, что ты со мной сделала. И третье, самое главное. Вы подали жалобу, его бросили в карцер, и сны в ту же ночь озверели. Не раньше. Ровно в ответ на вашу строгость. Так не отвечает вор, которого прижали. Вор, у которого нашлась бы такая вещь, затих бы и спрятал ее глубже, ему лишний шум не нужен, ему сидеть еще пять с лишним лет. Так кричит человек, с которым поступили несправедливо во второй раз.

— Вы хотите сказать… — Она смотрела на меня во все глаза. — Вы хотите сказать, что он не…

— Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.

— Но улики. — Она ухватилась за это, как хватаются за перила. — Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…

— Кто говорил?

— Адвокаты. И… — Она запнулась. — И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…