— Передадим, — тоже пообещал Сема.

Экипаж ждал у крыльца, четырехместный, с теплой полостью. Мы погрузились со всеми корзинами и коробками, Сема сел спиной к вознице, держа пирог на коленях, Ася устроилась рядом с ним, подобрав подол от грязи, а Варя взяла меня под руку и спрятала обе ладони в мою, после чего уже сама потянулась за поцелуем и я, разумеется, не стал ей отказывать.

Колеса тронулись, и набережная поплыла назад: фонари вдоль парапета, а дальше теплые окна Лавки. В крайнем окне сидел Хоня и провожал нас, поворачивая голову ровно со скоростью экипажа. Латунь его лба поймала фонарь и мигнула нам вслед.

Город к вечеру слегка подмерз, не сильно, но без куртки или теплого пиджака было бы не слишком комфортно, тем более у реки. Правда, ветра не было никакого, что заметно улучшало ситуацию.

Над крышами стояли прямые столбы дыма, у театра зажигали большие фонари, и мостовая под ними отливала желтым. На мосту через канал экипаж встряхнуло на стыке, Сема прикрыл пирог локтем, а Варя теснее прижалась к моему плечу и стала показывать перчаткой знакомые окна: тут живет виолончелист, который будет сегодня играть, а вон там, в угловом доме, галерея, где она будет работать в конце мая, организовывая художественную выставку.

Дом на Парковой было слышно раньше, чем видно. Из-за угла, сквозь холодный вечерний воздух, долетала музыка: граммофон и поверх него живая скрипка, не в лад друг другу и ничуть этим не смущенные.

Потом открылись и окна: оба этажа горели все до единого, в стеклах двигались силуэты, а у подъезда стояло с полдюжины частных экипажей и извозчики топтались кружком, пыхая махоркой.

На лестнице пахло табаком и чем-то сладким, из квартиры на площадку через приоткрытую дверь выкатывался ровный гул из голосов и смеха. Сема на последнем пролете подтянул корзину с пирогом повыше и расправил плечи.

Дверь распахнулась раньше, чем мы дотянулись до звонка.

— Приехали! — Лара стояла на пороге в новом платье, красном с золотой нитью, с лентой в кучерявых волосах, румяная и сияющая. — Петя! Варька, привезла всех, умница моя! Ася, батюшки, какая ты! Заходите, заходите!

Она перецеловала всех подряд, включая Сему, которому для этого пришлось пригнуться чуть не вдвое, и повлекла нас в прихожую, заваленную пальто и накидками до самого потолка.

— Лара, — сказал я, когда с верхней одеждой было покончено. — С днем рождения. Долгих лет этому дому и его хозяйке.

— Спасибо, Петя. — Она прижала руку к груди. — Что пришли, вот подарок. Остальное баловство.

— Баловство мы тоже привезли, — сказал Сема и шагнул вперед с корзиной. — Вот. Пирог. С вязигой, по маминому рецепту. И еще… — он полез во внутренний карман и извлек свернутый трубкой лист, — рецепт. Мамка говорит: пирог съедят и забудут, а с рецептом он навсегда. Так что дарю оба.

Лара откинула полотенце, наклонилась над корзиной и повела носом.

— Та-ак, — сказала она тоном, каким оценщики признают подлинник. — Пирог шикарен, уже чую. Семен, ты его сам пек? От и до?

— Сам.

— Кроме рецепта мне обязательно нужна будет твоя консультация! — Лара развернула лист, пробежала глазами печатные буквы, каждая из которых стоила Семе отдельного труда, и вдруг рассмеялась, тепло и громко. — Это не рецепт, это грамота. В рамку и на кухню.

Сема смущенно улыбнулся.

— А это от меня. — Я подал сверток. — Для печи, чтобы жар равномерно шел. Я потом установлю, когда ты закончишь со своими пирогами. Кстати, прекрасный запах чую уже отсюда.

Лара надорвала бумагу, глянула на латунь с гравировкой и застыла.

— Ой, Петя, не стоило, я ведь уже привыкла и даже был в этом какой-то шарм… — она замялась, поняв, что звучит это совершенно неубедительно. — Спасибо большое. За такое кормлю тебя пирогами до конца дней. Не спорь, это уже решено.

— Я и не спорю, — улыбнулся я.

Ася протянула ловца снов, вкратце объяснила, что к чему. Лара приняла колечко на ладонь, качнула, посмотрела сквозь плетение на свет, на лист шалфея в сердцевине.

— Обязательно повешу над кроватью. Спасибо, милая, — они еще раз поцеловались. — Так, все, хватит меня задабривать, идемте, я вас людям покажу!

Людей было много. Больше, чем я помнил по прошлым визитам, а значит куда больше сорока. Впрочем, оно было понятно уже по количеству вещей в прихожей.

Обе гостиные стояли полные, в проемах между комнатами тоже стояли и разговаривали, у граммофона шло какое-то свое отдельное собрание, а из кухни доносился стук ножей. Там, судя по голосам, тоже были гости, причем при деле. Мимо проплыла дама с веером, за ней два студента несли из кухни блюдо с заливным, торжественно, как знамя. Кто-то у окна читал вслух книгу, и вокруг ахали.

Лара вела нас сквозь это море, роняя направо и налево:

— Это Петя Воронов, тот самый, с Тихого канала. А это Ася и Семен, мои дорогие гости, кто обидит, тому не наливать!

Возле большого окна нас притерло к кружку, где спорили о живописи. Спорили горячо: бородатый живописец в бархатной блузе наседал на тонкого юношу, тыча в него мундштуком.

— … а я говорю: воздушники кончились! Выдохлись! Пять лет назад это было откровение, а теперь ремесло: туману напустил, и готово!

— Туман туману рознь, — защищался юноша.

Бородатый обернулся в поисках союзников и уперся взглядом в Сему, возвышавшегося над кружком на голову.

— Вот! Свежий человек! Скажите, молодой человек, вы за кого: за линейцев или за воздушников?

Сема поглядел на него сверху вниз, уже явно внутренне паникуя.

— Я больше по книгам, — сказал он честно. — А из этих двоих не знаю никого. Они здесь?

Секунды две кружок молчал, а потом бородатый захохотал первым, хлопнув себя по колену.

— «Они здесь»! Нет, каково! Молодой человек, вы сейчас сказали о современной живописи больше, чем все критики города за год. Никого из них здесь нет, вот в чем беда!

Сема, не вполне поняв, чем заслужил успех, на всякий случай кивнул. Его хлопали по плечу, до плеча дотягивались не все.

Ася в это время стояла чуть в стороне и смотрела через комнату уже немного знакомым мне взглядом. Правда, по сравнению с Поветским тот, на кого она смотрела сейчас, все-таки очень и очень проигрывал. У книжного шкафа, в кресле, сидел маленький круглый человек в клетчатом жилете, с блестящей лысиной и добрейшим лицом, и чистил мандарин.

— Это же… — Ася сглотнула. — Это Кречет. Валерьян Кречет. «Полуночную заставу» написал. И «Дом за оврагом». Я «Дом за оврагом» четыре раза читала.

— Так подойди.

— Куда я подойду. Что я ему скажу.

— Скажи, что читала четыре раза. Авторам это говорить можно, проверено.

Ася набрала воздуху, одернула платье и пошла через комнату чуть деревянной походкой. Я двинулся следом на полшага, на всякий случай, и Сема, мгновенно оставив живописный кружок, тоже.

— Господин Кречет. — Ася остановилась перед креслом. — Простите. Я ваша… я читала «Дом за оврагом». Четыре раза.

Кречет поднял на нее глаза, отложил мандарин и просиял так, будто ему только что подарили вторую лысину.

— Четыре! Голубушка, садитесь немедленно, вот сюда. Редко когда выпадает шанс поговорить с таким большим фанатом! Четыре раза! А скажите, в третьей части, когда Глафира спускается в погреб со свечой, вам было страшно? Только честно. Жена говорит, что там затянуто.

— Страшно, — сказала Ася, садясь на пуф. — Хотя я… я вообще-то в привидения не верю.

— И правильно не верите! — обрадовался Кречет. — Я тоже не верю. Потому и пишу: о том, во что веришь, писать скучно, там все известно.

— А можно… — Ася запнулась, покрутила в пальцах несуществующую нитку. — У меня с собой ничего вашего нет. Но если бы вы… подписали что-нибудь. Мне.

— Голубушка, да я вам книжку подарю! У меня с собой есть, я всегда парочку ношу, каюсь, тщеславие…

Он полез в стоявший у кресла портфель. Сема топтался в двух шагах, глядя, как Ася, подавшись вперед, слушает про Глафиру и погреб.