Проверку повторили со всеми группами. Теплые баллоны били исправно, промороженные — стабильно «низили». Те, что ехали на «Авроре», и вовсе вели себя непредсказуемо: одни держали давление, другие начинали травить после второй активации. Старые запасы прокладок из декабрьской партии работали из рук вон плохо, вдобавок я мысленно поставил себе неуд: в уютной мастерской мы слишком спокойно относились к избытку смазки на клапанах.

Веселье на площадке испарилось. К концу третьей серии даже самые заядлые оптимисты смотрели на разобранные детали на столе. Это был именно тот результат, которого я добивался. Нельзя позволять им верить в чудо. В этом году, всего через полгода, нам понадобятся профессионалы, знающие каждое слабое место своего оружия.

Борис принес результаты с дальнего рубежа. Группы отверстий на листе наглядно демонстрировали сползание вниз по мере охлаждения металла. Князь положил отчет рядом с журналом.

Две винтовки с худшими показателями разобрали прямо на месте. Я заставил людей, отвечающих за оружие, лично прощупать каждый узел: оценить жесткость кожи, вязкость жира и след утечки. Остальных отпустили греться.

Подводя итог, пришлось признать, что конструкция жизнеспособна, но для войны этого мало. К морозу изделие не готово. Если мы не решим проблему «зимнего» уплотнения и хранения, боец Отряда в решающий момент останется с дорогой и бесполезной палкой в руках.

В журнал занесли вывод: падение давления на холоде, критическое дубение кожи, необходимость поиска новых смазок и порядка хранения.

После стрельб я направился в лабораторию, которая была неподалеку. Прошка тащил оружие вместе с одним из членов Отряда.

На рабочем столе в ряд выстроились «трофеи» неудачных испытаний: три кожаные прокладки, клапанное седло, игла и банки со старой смазкой. Рядом легли обрезки кожи, полоски промасленной замши, кусок белого воска и касторовое масло.

Я должен был довести испытания холодом гораздо раньше. В моей прошлой жизни любой школьник с учебником физики объяснил бы, что охлажденный газ теряет давление. Приходилось изгаляться, не мог я все предусмотреть, зато могу исправить ошибки.

Чистый воск отмел сразу, он хорош для защиты, но слишком груб для механики. Животный жир тоже не подойдет, он собирает грязь, густеет и при избытке губит клапан. Обычные масла оставил для тепличных условий, полевому оружию требовалась смазка, способная держаться тончайшим слоем, не стекая и не замерзая в камень.

Я достал пузырек касторки. Этой дрянью в будущем пугали детей и лечили расстройства желудка, но ею же смазывали механизмы. Вязкое, цепкое и дорогое, клещевинное масло было в дефиците, но для наших целей бочки и не требовались. Достаточно было тонкой пленки, чтобы кожа сохраняла упругость даже после часа на февральском насте.

В чистом виде касторку использовать не стал. Клапанное седло любит сухость. Подготовил три состава: касторка с малой долей белого воска, смесь погуще и отдельный состав для наружных шарниров.

Кожу резал аккуратными кольцами, осторожно прогревая. Смесь цедил через тонкое полотно и наносил костяной лопаткой, тщательно снимая излишки ветошью. Каждый образец маркировали.

Первая проба ушла в брак почти сразу — переборщил с воском, край остался жестким. Во второй оставил слишком толстый слой смазки, выдавив жир на посадку клапана. Лишь третья попытка обнадежила, кожа пропиталась равномерно, сохранила эластичность, а седло осталось чистым.

Собрав винтовку с новым уплотнителем и установив ледяной баллон, сделали серию выстрелов. Физику не обманешь — пули все равно ложились ниже теплой нормы, зато разброс по вертикали заметно сократился. Звук после третьего хлопка не превратился в характерный свист у посадки. Только после разборки узла и личного осмотра кромки кожи я позволил себе выдохнуть.

Я зафиксировал итоги: третья проба, касторка с воском, тонкая пропитка. В Архангельском под это дело заведем отдельную книгу. Каждую процедуру предстоит повторить с суточными циклами заморозки и разборкой под лупой.

Едва разобрался с химией, как вылезла эргономика.

Стрелку выдали сумку, пули и толстые зимние рукавицы. Поставили задачу: сменить баллон, не обнажая пальцев. В тепле парень справлялся играючи, но на снегу не смог, ремень цеплялся, чехол дубел, пули дважды едва не ушли в сугроб. Время утекало сквозь пальцы, и вместо полигона я видел лесную дорогу: курьер уходит в точку, лошадь уносит депешу, а наша «гениальная» механика подводит.

На следующий день, на стрельбище, мы утверждали нормативы. Смена баллона в рукавицах. Заряжание вслепую. Поиск в сумке на ощупь. Каждая мелочь должна иметь дубликат. Уронил в снег — бери вторую деталь, а не копайся в сугробе, пока цель скрывается за поворотом. Порядок укладки сумки утвердили единый для всех, чтобы в ночном лесу рука сама находила нужный карман. Еще и перчатки соответствующие пришлось заказать, чтобы в мороз не дубели.

Уже сидя в своей лаборатории, я разглядывал помещение. На столе в живописном беспорядке застыли прокладки, засаленные тряпки, латунь и пустые баллоны. Кожа рук пропиталась запахом касторки. В такие минуты нормальный человек мечтает о горячей печи и сытном ужине, я же думал об Элен.

Завтрашний визит к ней обещал все что угодно, кроме отдыха, хотя изломанное полигоном тело готово было принять любую кушетку. Впрочем, в ее обществе расслабляться сомнительно. За полгода наши отношения окрепли.

Одним расчетом нашу связь не объяснить — я не настолько свят и уж точно не мертв. В красоте Элен таилась сила, заставляющая мужчин терять голову. Рядом с ней азарт и риск становились осязаемыми и при этом каждую секунду следовало помнить, что эта женщина слышит весь Петербург.

Даже после близости ее голос оставался деловым. Она могла лениво поправить простыню и между делом назвать имя чиновника, чрезмерно интересовавшегося моими делами. Могла сообщить, что Мария Федоровна подозрительно спокойна для проигравшей пари, или со смехом пересказать сплетню, давая понять, что Александр знает о моих делах больше, чем мне бы хотелось. В спальне Элен интрига не исчезала.

С Татьяной все было иначе.

Я не давал ей обещаний и не терзал многозначительными взглядами в ее московском доме. Да и она, если по совести, ничего не требовала. Однако ее молчание на письма задевало меня. В Татьяне Лукьяновне сохранилось то, к чему я подсознательно стремился — к уюту. В ней легко было представить себе жену. Она была… правильной, наверное.

Письма в Москву я писал из самой настоящей благодарности, из тоски по нормальной, понятной жизни. Но молчание…

С Элен все было острее. Естественна она была далека от каких-то гаваней и семейных идиллий. Она получала от меня технические фокусы и престиж, я — доступ к нужным людям. И да, постель, чего греха таить.

Ее новый дом стал лучшим памятником нашему союзу. В январе, на закрытом показе, я оценил масштаб задумки. Здание П-образной формы с внутренним двором любая другая хозяйка забила бы каретами и лакеями, но Элен требовался манифест. Она зацепилась за мою давнюю идею.

По моим чертежам двор перекрыли железными фермами на чугунных стойках, набрали стену из стеклянных секций, превратив пространство в подобие гигантской оранжереи. Стеклянные поля в створках ворот заставляли столяров поминать лешего. Я настоял: малые листы, двойные рамы, воздушные зазоры и скрытые желоба для стока воды. Красота красотой, а питерская зима не даст расслабиться.

В вечер открытия заранее зажгли лампы. Пока строители ворчали на «лезущего не в свое дело ювелира», я проверял тягу в печных каналах. Результат стоил усилий. Первый посетитель побоялся проезжать под «прозрачными воротами», пока кучер не сотворил крестное знамение. Два дня спустя Петербург обсуждал дерзкий стеклянный куб.

Один почтенный сановник долго косился на прозрачные своды, прикидывая, в чью копеечку встанут новые парики, если вся эта конструкция рухнет гостям на головы.

Элен только улыбнулась. Каждый ее прием становился событием городского масштаба. Теперь полгорода приходит любоваться стеклом.