– Как тебя зовут?
– Милан, – ответил я, хотя не был уверен, что вопрос адресован мне, так как его левый глаз сильно косил в сторону.
– Как Милан Кундера, – заметил он с апломбом.
– Ага.
– Ты читал “Невыносимую лёгкость бытия”?
– Нет. Кажется, отец её любит, отсюда и имя.
Странный оскал никак не сходил с его лица, и мне стало совсем не по себе.
– Меня зовут Сартр, как Жан-Поля.
– Приятно познакомиться.
– Знаешь его?
– Кого?
– Жан-Поля Сартра?
– Честно говоря, нет…
Я смутно припоминал чёрно-белые снимки какого-то типа с жабьим лицом, всегда при галстуке, с трубкой во рту, толстыми интеллигентскими очками, косым пробором и, конечно, косоглазием.
– Это писатель, философ, драматург и очень идейный деятель культуры. Если ты француз, то должен его знать!
Его менторский тон начинал действовать мне на нервы, но я старался этого не показывать.
– Меня не очень интересуют книги и писатели…
– А что же тогда интересует?
– Музыка.
– О! Музыка! Какой жанр?
– В основном рок.
– Я помню, как ты скакал и катался по ковру! – прыснул Клод.
Меня поразило, что Клод вспоминает об этом так весело, хотя тогда он будто замкнулся в молчании и ничего не воспринимал. Стоявший передо мной парень был совсем не похож на мальчика четырёхлетней давности. И всё же у нас были общие воспоминания. От этой мысли мне стало радостнее и спокойнее. Она как-то оправдывала то, что я здесь.
Сартр поднялся. Он был в плавках. Худоба подчёркивала его болезненный вид.
– У меня малярия, – сказал он, почёсывая голову и оглядывая комнату, будто что-то искал. – Но Клод принёс мне антибиотиков, так что скоро я буду здоров, и мы ещё выпьем по стаканчику в здешних барах!
Он порылся в стопке пластинок, вытащил одну и поставил в проигрыватель, который я в этом бардаке не заметил. Я узнал Pink Floyd, одну из немногих рок-групп, которую любил слушать отец, поклонник джаза.
– Давай, покажи нам, как танцуешь, – бросил Сартр.
– А?
– Любишь танцевать? Ну так покажи как.
– Это давно было. Я таким больше не занимаюсь. И вообще тупо как-то – мы друг друга знаем пять секунд, а ты меня плясать просишь.
Клод с Сартром рассмеялись. И я не мог понять, надо мной или нет.
– Обещай, что станцуешь, когда я поправлюсь.
– Ладно-ладно… Посмотрим.
Мне хотелось в туалет, но я предполагал, что тут с этим ещё хуже, чем у Бабули. Сартр уселся обратно на матрас и налил себе воды.
– Ты в Руанде первый раз?
– Да, я здесь с мамой. Она руандийка.
– Знаю твою мать, она сестра Клода.
– Нет, тётя.
– Она мне не тётя, а сестра, – возразил Клод, глядя на меня удивлённо.
– В смысле? Она мне сказала, что ты её племянник. И вообще, какая она тебе сестра?
– Старшая сестра, говорю же.
– Да что за бред?
– Венансия – моя старшая сестра.
– Быть не может. У вас с ней разница почти тридцать лет. В смысле, как Бабуля…
– Я сын не Бабули, а твоего деда, Эмманюэля, отца твоей матери.
– Моего деда Эмманюэля?
– Ну и дела! Твой дядя – твой ровесник, – усмехнулся Сартр.
Это было слишком. Я отказывался понимать.
– Но… где тогда твои родители?
– Я сирота. Бабуля взяла меня к себе четыре года назад, когда вы отправили меня назад в Руанду.
В последних словах мне послышался упрёк, а может, померещилось из-за чувства вины. Меня снова поставили перед фактом. Я привык не задавать лишних вопросов, так что не решился обсуждать это при Сартре, к тому же я видел, что Клод смущён. Разговор вдруг отбросил нас обратно в 1994 год, а возвращаться туда, возможно, было ещё рано.
Конец неловкости положил внезапно вошедший без стука мужчина. Он протянул Сартру стопку книг, тот глянул на неё мельком и тут же вернул все, кроме одной.
– Остальные забирай, дешёвая церковщина. А вот эту я куплю за тысячу.
– За две, командир, – выпалил мужчина.
– Полторы, последняя цена.
Сартр подождал, пока тот уйдёт подальше, прежде чем ликовать:
– Люди вообще ни черта не разбираются в ценности книг! Он только что продал мне полное собрание Сен-Жон Перса в издании “Плеяды” по цене бутылки пива.
– Ты коллекционер? – спросил я, изображая интерес, хотя всё ещё не оправился после откровений Клода.
– Нет, я рыцарь. Я спасаю мировую культуру от варварства.
– А, окей… Ну а что ты потом делаешь со всеми этими книгами? Перепродаёшь?
– Продаю? Кому? Никто не читает. Разве что Библию, да и то в скверных переводах.
– А откуда тогда вообще все эти книги?
– От белых, которых во время геноцида эвакуировали. Они улетали впопыхах, в первые же дни, захватив домашних животных, а всё остальное бросали: прислугу, машины, бытовую технику, музыку и книги. Я всего лишь спасал то, что иначе сгинуло бы в пожаре людского безумия.
Клод видел, что беседа начинает меня напрягать, так что прервал лирические и самодовольные излияния Сартра, сказав, что нам надо идти.
На оживлённой улице я расслабился и вернулся к разговору:
– Как ты с Сартром познакомился?
– Это он подобрал меня во время геноцида. Он сиротам за старшего брата. Сам видел, у него там “Дворец” mayibobo – дом для уличных детей, майибобо, убежище брошенных. Он заботится о них, защищает.
– И чем они живут?
– Как и все. Выкручиваются. Младшие просят в городе милостыню или барыжат понемногу. Ничего опасного. Потом сдают всё в общий котёл, которым Сартр распоряжается на благо общины.
Я слушал, как Клод рассказывает о Сартре и детях из его Дворца, а сам хотел говорить о другом – о матери, её родителях, о Бабуле, о том, как Клод вернулся в Руанду. Но это было слишком. Слишком рано, слишком важно, слишком сложно. Я чувствовал усталость, мне просто хотелось сходить в чистый туалет, поспать на мягкой и удобной кровати, принять душистую ванну в не провонявшем мочой и дерьмом помещении.
Дни шли, а мама всё не возвращалась в Кигали. Как-то утром она позвонила на стационарный Бабулин телефон – соединение было плохое, звук прерывался: “…Милан… я пока застряла… Бутаре… решить срочные дела… объясню… добр, дай Бабулю…” Бабуля взяла трубку, и они долго говорили. Беседа показалась мне напряжённой, и Бабуля повесила трубку с мрачным видом.
– Мама сказала, когда вернётся?
– Не знаю. С Венансией всегда проблемы.
Она была явно расстроена и только бормотала что-то, прицокивая языком. Походя отчитала Жозефину, которая принесла два термоса с чаем. Один на завтрак, а другой – чтобы Бабуля взяла с собой. Бабушка работала медсестрой в Кигальской центральной больнице, и я видел её редко. Когда она возвращалась, мы с Клодом ещё гуляли – чаще всего зависали у Сартра, где проводили большую часть времени. Мы целыми днями слушали музыку, и я открывал для себя новые стили: хайлайф, афробит, фанк, соул, румбу. Клод предпочитал пересекаться с Бабулей как можно реже. Считал её суровой и властной. Несколько раз он давал мне понять, что моя мать, покидая страну, сбегала не только от погромов, но и от неё. Но мне было всё равно, я вставал пораньше, чтобы позавтракать с Бабулей. Это была единственная возможность чуть больше о ней узнать, хотя она тоже не очень-то любила рассказывать.
– Кушайте! Кушайте! – настаивала она за столом.
– Спасибо, Бабуля, манго изумительные.
Она улыбалась. Видя, как я ем, она испытывала почти физическое удовольствие. И гордилась моей прожорливостью.
– Мужчины должны есть! Очень важно!
У неё были незыблемые взгляды на все аспекты жизни. Меня эти повелительные высказывания забавляли, как и её одержимость ценами на сахар. На одну чашку чая она клала четыре ложки с горкой, а чай пила постоянно.
Когда в 1973 году мама бежала из Руанды, Бабуля тоже уехала, но в Бурунди, и обосновалась в районе руандийских беженцев в Бужумбуре. Там она заботилась о детях родного брата и ещё пары двоюродных. Работала в больнице и через пятнадцать лет сумела купить скромный дом. После геноцида она вернулась в Руанду. Бабуля говорила, что в Руанде жить сложнее, чем в Бурунди. Когда я спрашивал, не жалеет ли она, что уехала оттуда, она отвечала: “Руанда лучше, здесь я дома, но сахар очень дорогой”. Я о стольком хотел её расспросить, но так как французский у неё был в зачаточном состоянии, приходилось довольствоваться нашими поверхностными беседами. Тем не менее я узнавал её лучше. Бабуля была очень набожна, каждое воскресное утро она шла в церковь. Она и нас звала пойти с ней, но Клод отказывался наотрез. Он утверждал, что католическая церковь в Руанде – соучастница геноцида, что многие священники замешаны в убийствах, и он не представляет, как станет молиться в местах, которые использовались как бойни. Лучше он будет жить со своей верой сам по себе.
