Скатываясь в окоп, он чувствует удар по спине – от плеча к пояснице – наверное, пуля срикошетила: осколок прошел бы в обратном направлении или наперерез. Рефлекторно он замирает на дне окопа, потом вскакивает, не распрямляясь – окоп совсем неглубокий, даже не полупрофиль.

Слева взрыв, потом справа: бойцы атакуют через амбразуры огневые точки врага – РПГ или просто ручными гранатами. Окоп заполняется людьми – своими, чужими, где кто – не сразу поймешь. Это не кино про войну, где все движения отточены и выверены, здесь удары не всегда достигают цели, и даже выстрел в упор ничего не гарантирует.

Свет дня на миг сменяется тенью – перекрытие или щель, от нее ход к огневой точке. Там бой. Кто-то, успев раньше, швыряет вглубь блиндажа гранату, взрыв на миг ослепляет, а звук не слышен. Звуки стали какими-то глухими, словно мир вокруг сорвал голос…

Выстрел – впереди темная фигура в чужом камуфляже оседает, схватившись за живот, роняя старый, еще советский АКМ. Обрывок матерной фразы, несколько очень близких выстрелов… Тупой удар в плечо, но боли нет. Ангел-хранитель пока бережет, но на сколько у него еще хватит сил?

Даже ангелы, наверное, устают…

Рядом кто-то из своих, раненый, а впереди – еще стрелковая позиция. Вик выпускает очередь по мечущимся в глубине теням и хочет уже метнуться вперед, но взрыв отшвыривает его назад, и на какой-то миг он теряет сознание…

Открыть глаза, подняться, сплюнуть грязь пополам со слюной и с небольшой примесью крови – возможно, он все-таки ранен, но боли нет. Контузия? К черту, не до того. На все уходят буквально доли секунды…

Впереди – развороченная взрывом стрелковая ячейка, искореженная арматура, расколотые в щепу доски, щебенка – и на всем кровь, грязь, копоть. Впереди фигура с белой повязкой на рукаве, призывно машет рукой. За гулом канонады не слышно слов, но и без слов ясно: опорник взят.

09:15–11:00, взял – держи

Деда Вик почти не помнил. Может, тот был пограничником, а может, скучным бухгалтером. В бабушкиной шкатулке лежала медаль «Дети войны». Маленький Вик придумывал, что дед был сыном полка, а иногда – что разведчиком в партизанском отряде. Потом понял, что глупость, в той же шкатулке лежали удостоверение труженика тыла и еще какие-то медали и значки, вроде бы почетные. Почему он тогда не спрашивал? А теперь и спросить-то не у кого… Нет! Шкатулка-то цела, и медали, и документы, и удостоверения. Легче всего расстроенно вздыхать «теперь и спросить не у кого». А это – неправильно. Если вернется, обязательно надо все разузнать, что ему, впервой архивный поиск проводить?

Нет, не если – когда вернется.

Он взглянул на часы. Из той же шкатулки, тоже дедовские. Не какие-нибудь там наградные, обычная «Победа», но совершенно неубиваемая, он их взял, потому что говорили, что электроника за ленточкой долго не живет: РЭБ и прочие такие штуки. Да и нельзя тут гаджетами пользоваться, будь то смартфон или умные часы, их сигналы запросто засечь – и готов прицел для арты или дрона.

Вот и пригодились часы-то. Бабушка рада была бы. Так печально она тогда попросила: «Пожалуйста!» Не про часы – про ладанку. Часы только в руке подержала, взглянула на Вика – и убрала опять в шкатулку. Ладанку он и не снимал – стыдно было. А про часы вспомнил, только когда… собирался. У них и стрелки светятся. То есть в темноте, сейчас-то, считай, день начался.

Девять пятнадцать. Странное время. Вроде и утро, а вроде уже и день. В гимназии как раз в девять пятнадцать заканчивался первый урок. И предстоял еще длинный-предлинный учебный день. Вот как сегодня. Первый урок закончился, а дальше?

Известно, что дальше. Мало взять опорник – его еще удержать надо. Командиры сейчас распределяют силы по направлениям и опасным местам. Опасных мест много, это с нашей стороны опорник укрепляли, как не в себя, ну справа-слева еще, а с тыла он почти голый, с той стороны – позиции укровских ПВО, арты и все такое, так что крепость эта не для круговой обороны строилась.

В общем, ничего особенно мудреного: надо держаться, пока в пробитую брешь пойдут основные наши силы. Бойцов не хватает, но об этом лучше не думать, надо – значит надо, иначе зачем брали-то? Оборонительных укреплений с тыла не предусмотрено, но превратить в стрелковые ячейки, в заслоны, в заграждения много чего можно: разбитые блиндажи, воронки, ходы сообщения, да просто складки местности. Это та стометровка – ровная, как стол, а тут ничего, есть где зацепиться. И довооружиться. Вон кто-то трофейный «максим» подтаскивает, разворачивая и устанавливая поудобнее, кто-то надыбал боезапас – тоже пригодится. В нас этим стреляли – теперь получите и распишитесь.

Сейчас начнется.

11:00–13:55, контратака

Начинается все, конечно, с артподготовки. Это так обыденно, почти как «мойте руки перед едой», это можно было бы даже назвать скучным, если бы не было таким страшным. Конечно, страшно, а вы думали? Бесстрашны берсерки после мухоморов или, с поправкой на современность, под соответствующими веществами. Бесстрашны психи – да и то не все. Инстинкт выживания – один из сильнейших, а может, и самый сильный. Гормон атаки – адреналин – властно командует: дерись или беги! Драться пока не с кем, бежать, строго говоря, некуда. Да и, кроме адреналинового выброса, кроме инстинктов, у человека есть разум. И память.

Да, память – зачем ты здесь, в импровизированной огневой точке, с «чужими» гранатами, с найденным под телами убитых нациков РПГ, с набранными так же патронами – все разложено так, чтобы рядом, чтобы не отвлекаться на поиски.

Это сию минуту пока драться не с кем. Арта – та арта, не наша – бьет оттуда, куда тебе не достать. И бьет пока еще вполсилы. Слышны стопятки и стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы, ну и минометы. А вполсилы – это значит, канонада еще не сливается в сплошной гул. Прилететь и сейчас может в любую секунду.

Это как дождь: может стеной лить, может быть просто сильный – так и так промокнешь. И даже узенький козырек над магазинным окошком выглядит привлекательным укрытием.

Вот только артобстрел – не дождь. Вот в метро от него укрыться можно было бы. Но метро – в Москве, а здесь – так, локальные углы и складки. Ты не можешь ответить арте, ты можешь только, приготовив боезапас, вжаться в эти складки, в эти морщины седой донецкой земли. Отогнать животную панику, потому что паника через минуту (или через десять) помешает, застит глаза, заставит руки дрожать, собьет прицел. А тебе надо выжить. Дождаться, когда попрут в контратаку. Которую надо остановить. Если тебя сейчас убьют, для тебя все закончится, но тем, кто еще жив, придется драться еще более ожесточенно. Если убьют того, кто справа или слева, его порция противостояния достанется тебе. Если не устоишь ты, твою долю придется взять на себя тем, кто справа и слева.

И вот канонада стихает. Значит – что? Значит, как в том мультике – мы принимаем бой. Вот уже почти сейчас. Но и минутную передышку можно (и нужно!) использовать: кто-то наспех накладывает повязку – осколком посекло, кто-то подносит к пересохшим губам флягу, кто-то колет товарищу обезбол – даже понимая, что тратит аптечку, по сути, напрасно, друг вот-вот умрет. И все же. Кто-то неловко заправляет непривычно большую ленту в трофейный пулемет. Кто-то щелкает колесиком зажигалки – хоть пару затяжек сделать, а про «курение – вред» мы подумаем после, там, в мирной жизни…

Едва смолкшая канонада сменяется таким привычным, таким отвратительным жужжанием дронов-разведчиков. Взмах руки командира – группа сводная, но всем все понятно: внимание!

Еще не совсем осела пыль, поднятая артподготовкой, еще клубятся ее желто-серые облака – словно туман. И в этом «тумане» появляются темные пятна. Сперва размытые, нечеткие, они проявляются, как изображение на фотобумаге, принимая знакомые очертания БТРов – шестидесяток и их потомства. Другие незнакомы, ну да, западную технику мы еще не научились влет опознавать. Со всеми их тевтонскими крестами, желто-синими плашками и вольфсангелями на броне. Нет, их отсюда не разглядеть, но они там есть.