Генрих положил руку в карман. Лемке вздрогнул, весь напрягся. Гольдринг спокойно вытащил коробку сигар.

— Герр майор, герр майор! — в голосе лейтенанта слышались одновременно удивление и испуг.

— Что случилось? — Лемке на минуту отвернулся. «Стрелять, немедленно стрелять». Но что это с лейтенантом?

Лейтенант, проверявший документы, молча подал раскрытую книжку Гольдринга майору.

Там лежала фотография генерал-майора войск СС Бертгольда с надписью: «Генриху фон Гольдрингу от отца».

— Герр генерал-майор Бертгольд ваш отец? Очевидно, выстрел был бы меньшей неожиданностью, нежели эта фотография.

— Это ваш отец? — повторил ошеломлённый Лемке.

— Прекратите комедию! — Гольдринг порывисто вскочил. Коробка с сигарами Лемке полетела в угол кабинета. — на каком основании вы будите меня среди ночи и более часа держите на допросе?

— Но, герр Гольдринг…

— Никаких «но»! Немедленно машину и отвезите меня в гостиницу. Завтра же Бертгольд узнает обо всём.

«Наступление, только наступление. Отчаянное, безудержное, как и подобает юному сыну гестаповского генерала»

— Но убитый оберст Гартнер был офицером по особым поручениям генерала Бертгольда, — пробормотал Лемке.

— Без вас знаю!

Генрих почувствовал, как безграничная, невыразимая радость заполнила все его существо… А может, не стоит портить мёд дёгтем. Чёрт с ними, с этими остолопами!»

— Но ведь мы не знали, — вмешался лейтенант.

— Рюмку коньяка! — Генрих упал в кресло. Ему казалось что ещё миг — и он громко, во весь голос расхохочется или запоёт свою любимую песню здесь, в кабинете гестаповского следователя. Он прикрыл ладонью глаза, чтобы они не выдали его радости.

— Герр барон, герр барон, — услышал он тихое и почтительное.

Генрих отвёл руку. Перед ним стоял лейтенант и держал в руках поднос, на нём стояла бутылка коньяка и несколько рюмок. Бутылка уже была начата. «А они неплохой коньяк попивают!» — подумал Генрих, взглянув на этикетку.

Лейтенант налил, Генрих выпил залпом, потом вытащил коробку сигар и подал её лейтенанту. Тот схватил сигару так торопливо, что Генрих вынужден был стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться. Лемке, перегнувшись через стол, тоже взял одну. Все трое прикурили от зажигалки Генриха.

— Вот теперь, когда вы немного успокоились, герр обер-лейтенант фон Гольдринг… «А давно ли я был для тебя просто Гольдрингом?..»

— …Вы поймите нас. Убивают такую персону, как оберст Гартнер, вы единственный, кто вышел из ресторана перед взрывом… Зазвонил телефон.

— Это из Берлина. — Майор бросился к телефону. Слушаю!

— Опять генерал Бертгольд! Он уже в третий раз звонит сегодня, — прикрыв рукою трубку, прошептал Лемке. К сожалению, ничего нового. Генрих протянул руку к трубке.

— Герр генерал-майор! С вами хочет говорить обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, он тут.

Лемке подал трубку Генриху так почтительно, словно перед ним сидел сам генерал.

— Да, это я… В командировке. Почему здесь и так поздно? — Гольдринг взглянул на майора и лейтенанта. Жестом, мимикой, взглядом те молили — молчи!

— Если террористы убивают офицера моего отца, разве я могу быть спокоен?.. Конечно, помогу… А что с нею? Поцелуйте Лору от меня… и как от брата, и как от жениха… Только не говорите ей, я хочу сам сказать. До скорого и желанного свидания… Генрих положил трубку.

— Барон фон Гольдринг, я очень прошу вас забыть о сегодняшнем недоразумении! — извинился Лемке. — Думаю, что наше знакомство, так неудачно начавшееся…

— Оно дало мне возможность поговорить с отцом, и это меня немножко компенсировало! — весело перебил его Генрих.

— А представляете, что было б с нами, если бы вы на несколько минут задержались и погибли при взрыве? — сам ужасаясь своему предположению, спросил Лемке.

— Ну, я устал. Прикажите подать машину.

— О, пожалуйста! Но я надеюсь, что вы не забудете своего обещания помочь нам?

— Чем смогу. — Генрих поклонился и вышел. Минут через пятнадцать он уже спал крепким сном.

МОНИКА ЕДЕТ В БОНВИЛЬ

Заподозрить мадам Тарваль в стремлениях к высоким идеалам, а тем более к таким, которые требовали от неё каких-либо материальных жертв, было трудно. Ещё так недавно круг её интересов ограничивался желанием уж если не расширять, то во всяком случае удерживать на достигнутом уровне гостиницу и ресторан при ней, доставшиеся ей от покойного мужа. И надо сказать, что она проявила себя как достойная наследница и распорядительница воли покойного. Правда, расцвету этого дела благоприятствовали не только её хозяйственные способности, а и некоторые специфические условия Сен-Реми, славившийся как курортный городишко, весь год, за исключением поздней осени, был наполнен множеством приезжих. Они охотно пользовались гостиницей и кухней мадам Тарвалль, так как хозяйка умела создать тот уют, который закрепил за её домом славу порядочного, семейного пансиона. Это впечатление, возможно, усиливало и то, что двое детей мадам Тарваль, сын Жан и дочка Моника, не болтались под ногами отдыхающих, а в меру своих сил помогали матери. Мадам Тарваль считала: дети с малолетства должны приучаться к мысли, что ничто в жизни не даётся даром.

Жан и Моника стали взрослыми. Все, казалось, шло хорошо, и мадам заранее распланировала, как она обеспечит будущее своих детей. Дочке она завещает ресторан, а гостиницу — сыну.

Война разбила все планы. Правда, гостиница не пустовала. Большая часть номеров была занята постоянными обитателями, беженцами из Парижа и вообще с севера. Беженцы не спешили возвращаться обратно, туда, где был установлен более суровый оккупационный режим. В Сен-Реми он был всё-таки прикрыт хоть фиговым листком договором между немецким командованием и правительством Виши об «охране района». Беженцы пользовались и рестораном, но прежней прибыли не было. Дела мадам Тарваль пошатнулись. Одно дело курортники, которые приезжают развлекаться, заранее отложив для этого деньги, и совсем другое — постоянные обитатели, дрожащие над каждым су, ибо они и сами не знают, насколько им хватит их средств, и даже не представляют себе, когда можно будет вернуться домой. К тому же мадам Тарваль должна была систематически помогать матери, которая жила с младшей дочерью в деревне Травельса. До войны младшая сестра мадам Тарваль Луиза жила в Париже — там работал её муж, Андре Ренар, по профессии авиационный инженер. Но Андре Ренар в 1939 году был призван в армию, служил в авиации и, вероятно, погиб, так как Луиза за всё время не получила от него ни одного письма. Вскоре гитлеровцы конфисковали все имущество Андре Ренара, и Луизе пришлось покинуть Париж и переехать к матери, в небольшую деревеньку километрах в тридцати от Сен-Реми.

Конечно, было бы лучше жить всем вместе. Сестра помогала бы в ресторане. Но мадам Тарваль не могла пойти на это. Не потому, что она не любила сестру, а из простейшей осторожности. Если б гестаповцы узнали о том, что жена Ренара живёт у сестры, то ресторан, да и сама его владелица считались бы неблагонадёжными. Немецким офицерам запретили бы посещать ресторан, а это ещё больше подорвало бы дело. Как-никак, а самая большая часть доходов поступала именно от этих постоянных клиентов. Нет, о том, чтобы взять к себе сестру, нечего было и думать. Мадам Тарваль даже переписку с ней тщательно скрывала, особенно после того, как Жан пошёл в маки.

Да, её маленький Жан, её единственный сын должен был пойти в партизаны. С того дня, как это произошло, мадам Тарваль не знала ни минуты покоя. Хорошо ещё, что об этом не дознались гестаповцы. Для них Жан не вернулся с фронта, погиб в бою или попал в плен. А что, если дознаются? Ведь один раз его уже задержали в горах. К счастью, он наскочил на этого барона, верно, её материнские молитвы сделали так, что барон отпустил его. Иначе чем можно объяснить его странный поступок? А может, барон узнал в Жане брата Моники? Нет, этою не может быть. А Жан каким был, таким и остался, беззаботный, глупый мальчишка. Хоть он и старше Моники, а ведёт себя хуже легкомысленной девушки.