— Посредственная на вид компания, а? — произнес Гаррисон.

— Не знаю отозвалась стоявшая позади автокаталки Арлен Ли. — Тот, что в конце, с головной повязкой, как у апача — выглядит довольно крепким.

Она была высокой женщиной с волнистой рыжей гривой и улыбающейся приятной внешностью капитана команды болельщиков. Она служила Гаррисону в разное время личной секретаршей, телохранительницей, курьером, конфиденткой и палачом.

— Принеси мне еще пива, — сказал Гаррисон, не отрывая глаз от оживленной дискуссии, разгоревшийся вокруг стола совещания Лео.

Арлен на несколько минут исчезла за рядом растений в горшках. Снаружи Башня Гаррисона выглядела подобно любому другому хьюстонскому небоскребу международного стиля: конечно, на несколько этажей выше всех остальных; намного большие по площади панели солнечной энергии покрывали наружные стены на достаточной высоте, чтобы быть на уровне смога, и по всей крыше располагалась вертолетная площадка. Но жилые покои Гаррисона на самом верхнем этаже Башни представляли собой удобную смесь действительности с легкостью: стены, обшитые настоящим деревом, на кафельных полах ковры из шкур медведей и других зверей, а все современные устройства скрыты за зеркалами или дверцами шкафчиков.

Арлен принесла Гаррисону пиво и нагнулась над спинкой кресла, осторожно крутя наманикюренными пальцами немногие пряди оставшихся у него на голове волос. Он посмотрел в зеркало на противоположной стене комнаты и молчаливо восхитился ее декольте.

— Они не блистают способностями, так ведь? — заметила она.

— Что?

— Эти ребята, называющие себя революционерами, — пояснила Арлен. — Они не способны смотреть далеко вперед. Почему они раньше не додумались работать сообща?

— В Трущобах не очень-то научишься сотрудничеству, — фыркнул Гаррисон. — Вот этот здоровенный черный парень — называет себя Лео — у него больше мозгов, чем у всех остальных, вместе взятых. Он уже добился, что многие уличные банды Нью-Йорка работают сообща.

— Он выглядит каким-то знакомым, так ведь?

— Должен бы, — отозвался Гаррисон. — Бывало, играл в футбол в высшей лиге, в Далласе.

— Как же он, черт возьми, перешел из футболистов в уличные бойцы?

— Долгая история, — мрачно улыбнулся Гаррисон. — Если хочешь, взгляни на нее в досье. Человек чести, совести. Хотел улучшить мир для своих собратьев черномазых. А потом открыл для себя власть. А это самый худший наркотик из всех.

Арлен покачала головой, давая своим длинным рыжим волосам пройтись по лысой голове старика.

— Уж тебе-то полагается это знать, милый.

Он усмехнулся ей.

Власть действует как афродизиак, а?

Арлен ответила со своей улыбкой техасского капитана команды болельщиков:

— Разумеется, милый. Разумеется.

— Так на кой все это дерьмо работать сообща? — недовольно ворчал Кливленд. — Чего ты от нас хочешь? Чтобы мы посылали тебе телеграмму каждое воскресенье?

— Нет, — глухо, раскатисто промурлыкал Лео. — Я хочу, чтобы мы до основания сотрясли всю структуру власти белокожих. Я хочу, чтобы мы сделали нечто такое мощное, такое потрясающее, чтобы они были рады отдать нам власть над страной, лишь бы мы отцепились от них.

— Хесу Кристо! Что ты имеешь в виду приятель?

Лео медленно улыбнулся и нагнулся вперед на стонущем под ним стуле.

— Кто-нибудь из вас, ребята, слышал когда-нибудь о военной акции под названием «Наступление в ТЭТ»?

16

А в Техасе жарко! Солнце так и палит. Оно даже спекает землю до такой твердости, что на ней ничего нельзя вырастить кроме полыни. По крайней мере, именно так говорили мне несколько других студентов.

Сегодня вечером я говорил по телефону с мамой и папой и сообщил, что добрался сюда отлично. Они съезжают с фермы на следующей недели.

Говорят, занятия здесь будут весьма тяжелыми, но преподаватели здесь хорошие. Мне нужно жутко много узнать. Полагаю, я по многим предметам никак не блистал. Но теперь я намерен наверстать.

Все студенты здесь отличные ребята. Первый день здесь мы провели, проходя разные психологические тесты; нас просвечивали на совместимость и все такое. И тут есть одна девушка, Рут Оппенгеймер, действительно потрясная. Очень особенная. Она из Калифорнии. По-моему, она еврейка…

Дневник Уильяма Пальмквиста.

Дэвид сидел на скособоченном пластиковом стуле в складском подвале магазина электроники и смотрел неподвижным взглядом на грузовой стручок.

Он похож с виду на гроб, понял он.

Он разместил в стручке скафандр, чтобы смотреть, много ли места займет его собственное тело. Вокруг него лежали втиснутые два баллона с кислородом и, в ногах, единственный топливный элемент. Он также выстелил стручок дополнительной пластиковой изоляцией.

Цифры с покоившегося рядом с ним на полке компьютерного терминала гласили, что у него хватит кислорода и тепла для того, чтобы остаться в живых при двухдневном путешествии до Луны — хватит еле-еле — если он будет находиться в электронном ТМ-трансе.

— Уснуть, — пробормотал про себя Дэвид, — и видеть сон, быть может.

Он уже нарисовал на стручке по трафарету маркировку, сообщающую о его содержимом: БРАК ЭЛЕКТРОННЫЕ КОМПОНЕНТЫ. Все нужные кодовые числа были нанесены на место оранжевой краской «Дневное свечение». Все, что ему требовалось сделать, это влезть в скафандр, лечь в стручок и запустить через имплантированный коммуникатор программу ТМ. Он уже изменил программирование так, чтобы она длилась сорок восемь часов вместо шести.

Все цифры проверены. Все готово. И все же он не двигаясь сидел на стуле.

Он видел перед своим мысленным взором, как стручок подсоединяют к неуклюжему парому, тихоходу, состоящему из приземистых грузовых стручков и скошенных под острым углом опорных балок. Он видел, как паром отчаливает от причала «Острова номер 1» и бесшумно уплывает в мертвенно холодный вакуум космоса. И видел себя в грузовом стручке, с закрытыми глазами, в глубоком трансе. Поступление кислорода прекратилось. Топливный элемент сломался. Он смерзся в твердый кирпич, ледяную скульптуру, крошечные кристаллы льда обложили его ресницы, волоски в ноздрях. Тело его превратилось в хрупкое голубовато-белое и он мертвый, одинокий, дрейфует нагой по пустому, бесконечному холоду. Вечно.

Дэвид мотнул головой. Перестань откладывать! — велел он себе.

Медленно, говоря себе, что он всегда может в последнюю минуту дать отбой. Дэвид облачился в скафандр. Опустившись на колени в его неудобной массе, он подсоединил воздушные шланги к баллонам с кислородом. Однако шлем все еще оставался открытым, и он продолжал дышать воздухом помещения. Для баллонов времени хватит и после.

Методично, шаг за шагом, он проделал рутинные операции точь-в-точь так, как наметил, до тех пор пока не вытянулся внутри стручка: неловко загерметизировав крышку у себя над лицом. Внутри было абсолютно темно. Он щелкнул своим коммуникатором и заказал с раннего утра погрузочный пикап.

Затем попытался расслабиться и задремать естественным образом. Если ему это удалось, то он это так и не заметил. Если он и видел сны, то не впустил их в свое сознание никаких воспоминаний о них.

Следующее, что почувствовал Дэвид, это приглушенные голоса вокруг него. Затем он услышал вой электромотора, когда стручок подняли и отвезли к поджидавшему грузовику. В кузов грузовика его свалили так, что застучали спинные позвонки.

Это было все равно как быть абсолютно слепым и почти совершенно глухим. Вся информация из внешнего мира поступала Дэвиду только через чувство осязания. Грузовик загремел по погрузочному квадрату космопорта, прямиком в Верхний Конец. Опять подъем, покачивание, сваливание. Перекликаются голоса. Напрягаются моторы. Жужжание гайковертов, подсоединяющих стручок к внешнему корпусу парома.

А потом ничего. Тишина. Не один час. Безмолвие и холод.

Дэвид знал, что грузовой стручок прикрепили к парому, а тот, в свою очередь, подсоединялся к причалу в конце главного цилиндра колонии. Большие солнечные зеркала не давали окружающей температуре в районе причала опуститься ниже нуля, но не дотягивала она немного. Было холодно.