Выключил утюг, дождался, пока немного остынет, прихватил кусочек сала и пошел к Валявской. Старуха, едва приоткрыв дверь, протянула руку за утюгом, но Штунь показал ей лежащее на ладони сало и сказал:

— Прошу вас, пани, угощайтесь.

Старуха распахнула дверь, взглянула с сомнением и спросила:

— Мне?

— Угощайтесь, говорю.

— А чего это ты такой добрый?

— Ведь у меня еще есть.

— Ну и дурень. Тут не село, а большой город, на всех не наберешься. Себя знай, никто о тебе не позаботится.

Штунь в душе не совсем согласился с Валявской, но возражать не стал. Кивнул в знак согласия и спросил:

— А дядя мой и раньше вот так пропадал?

— Не беспокойся, никуда не денется.

— Все же тревожно как-то, говорят, в городе банды...

Валявская понюхала сало с явным удовольствием, видно, этот приятный запах настроил ее благодушно, потому что, понюхав еще раз, ответила:

— Загулял, наверное, пан Палкив. Мужчина он еще не старый и видный!

— Куда ему! — махнул рукой хлопец. — За сорок...

— Ты, парень, в сорок совсем по-другому будешь говорить.

— Не думаю.

— Молодые все такие самоуверенные... — вздохнула Валявская.

— А дядя вам ничего не сообщал?

— Кавалерские дела у него... Завел твой дядюшка славную молодицу...

— А-а, не верю...

— Сама видела: красивая и на велосипеде ездит.

— Может, они просто случайно встретились.

— Э-э, нет, меня не проведешь. Ничего еще молодица, лет под сорок. Они трижды в скверике на одной скамейке сидели, вот тебе и случайность...

— Почему бы и нет?

— Это у вас в селе хлоп с хлопом трижды в день здоровается, а тут всю жизнь проживешь и родную мать не встретишь.

— Но ведь мой дядя такой рассудительный!..

— Ты меня слушай, молодичка и в самом деле славная, смотри, как бы его совсем не обкрутила. Да уж, видно, поздно, — засмеялась она злорадно. — Так говоришь, второй день пропадает?

— Второй.

— И богатая, видать, молодица, — завистливо вздохнула старуха. — Велосипед-то какой у нее, весь блестит, с причиндалами всякими. Везет же людям!

— Красивая она, значит?

— И одета хорошо. Синяя косынка и кофта вязаная. Чистая шерсть.

— Неужто и это заметили?

— Я чистую шерсть за полкилометра разгляжу.

— И видели, как дядя разговаривал с этой женщиной?

— Хитрые они... — покачала своим коротким пальцем пани Валявская. — Но меня вокруг пальца не обведешь. — Палец ее застыл в воздухе, словно символизируя убежденность старухи. — Сидят, вроде чужие, но переглядываются, будто голубки, и пан Палкив что-то передал ей.

— А-а... — Юрко хлопнул себя по лбу, — кажется, я знаю, кто это! Жена дядьки Захара из нашего села. Кофта еще у нее розовая, хорошая кофта, у немцев купила.

— Глупости, — возразила Валявская, — не розовая у нее кофта, а голубая. Синяя косынка и голубая кофта. Посидела немного с паном Палкивым, села на велосипед и уехала.

— Куда?

— А тебе зачем?

— Так дядя же исчез!

— Вернется... — Валявская еще раз понюхала сало, подняла взгляд на Штуня и велела: — Иди уже, а то и так с тобой заболталась. — Валявская бесцеремонно закрыла перед ним дверь, но Юрко не обиделся. Постоял немного, раздумывая, нельзя ли как-то перехватить Бобренка с Толкуновым, когда станут выходить из дома, но все же отказался от этой идеи. Ведь он знал телефон Карего и немедленно воспользовался этим. Ответил адъютант, начал выпытывать, откуда и зачем, но, сообразив, кто звонит, связал Штуня с полковником.

— Спасибо, — поблагодарил тот, выслушав внимательно. — Очень ценная информация.

— Что мне делать?

— Как условились.

Штунь положил трубку, немного разочарованный. Надеялся, что его привлекут к розыску женщины в голубой кофте, а тут — «как условились»... Сопел от огорчения и не знал, что Карий в это время приказывал адъютанту:

— Немедленно поставьте в известность комендатуру города, органы государственной безопасности и милицию. Разыскивается женщина лет под сорок, красивая, в синей косынке и голубой кофте, ездит на женском никелированном велосипеде. Если увидят такую, пусть немедленно сообщат нам. Женщину не задерживать, ограничиться наблюдением.

9

Гаркуша лежал в гамаке и смотрел, как Федор подшивает к гимнастерке накрахмаленный льняной подворотничок.

— А ты пижон, Федор, — заметил Гаркуша лениво и плюнул на пожелтевшую траву.

— Не пижон, а аккуратист, — возразил Федор, не отрываясь от работы.

— Пойдешь к рыжей?

— Пойду.

— А я позволил?

— Позволишь.

— А если нет?

— Все равно пойду.

Гаркуша приподнялся в гамаке.

— Ну ты, — прошипел с угрозой, — мальчишка! Кто тут старший? Разотру и не замечу!

— Не надо, — равнодушно ответил Федор. — Не кипятись и выпусти пар.

— Все словно взбесились: вчера Палкив, сегодня ты...

— Прошу меня с тем старым чмуром не равнять.

— А что остается?

— Неужели, думаешь, мне собственной головы не жаль?

— Не у каждого она варит.

— Но ведь у тебя было время убедиться!

— Да было, — как-то сразу остыл Гаркуша.

— Нам с людьми сходиться надо, — назидательно сказал Федор. — Что без них сделаем? А Людка в офицерской столовой обретается — кто про сто двадцать седьмую дивизию болтнул?

— Приятное с полезным, — хохотнул Гаркуша. — А она девка аппетитная, передавай привет. Хорошо бы встретиться на днях, пусть пригласит подругу. И как ты их зауздываешь?

— Хочешь, познакомлю с одной?

Гаркуша чуть не засопел, предвкушая удовольствие, но осторожность взяла верх:

— В другой раз. Нам вдвоем разлагаться негоже, опасно, скажу я тебе.

— Один спит, другой сторожит.

— Лучше не скажешь.

— Скорее бы кончить тут.

— Тут кончим, в другое место бросят.

— Да, влипли мы с тобой.

— Гитлер новое оружие обещает.

— Единственная надежда. Но посмотришь, какая тут силища прет, жутко делается.

— Да брось. Я эту силу собственными руками уничтожу.

Федор посмотрел на жилистые и сильные руки Гаркуши — такие могут горло перервать. Но что такое руки? Сказал, искоса поглядывая на шефа:

— Нам с тобой пути назад отрезаны. Ты, говорят, в зондеркоманде на Кубани баловался, а я был полицаем на Волыни. Если бы не акции! — вздохнул. — Мы под Луцком два села сожгли и постреляли — считать не хочется. Знать бы... Ну, какого черта в полицию сунулся?

— У меня с большевиками свои счеты. — Гаркуша закатал рукава гимнастерки и сжал тяжелый кулак. — Они у батьки землю забрали, мироедами нас обозвали, можно это простить? Спрашиваю тебя, можно?

— А я земли не имел и не нюхал, — беззаботно усмехнулся Федор. — На фиг мне земля, лишь бы жизнь веселая. Я за веселую жизнь и убить могу.

— Дурак! — свирепо выдохнул Гаркуша. — Земля — то власть, а власть — превыше всего.

— Я в эту землю скольких положил!.. «Та-та-та-та». — Он показал, как скашивал автоматными очередями. Вдруг умолк, лицо стало серьезным. Спросил: — Сколько танков на Самбор прошло?

— Зачем тебе?

— А ты не придуривайся, скоро в Карпатах фронт прорвут, а там — Европа.

— Вот ты о чем!

— Как фронт назад перейдешь?

— Мы с тобой сколько переходили?

— Дважды.

— И в третий раз перейдем.

— А если нет?

— Что же ты предлагаешь?

Федор отложил гимнастерку, сказал рассудительно:

— Что, если нам, товарищ майор, и тех, и других в дураках оставить?

— Как?

— Немцам — амба, документы у нас пристойные, скоро война кончится...

Гаркуша задумался, видно, подобные мысли и ему не давали покоя.

— Нет, — сказал наконец резко, — еще не все потеряно, и большевиков в Европе остановят. Точно остановят, и я, пока могу, буду способствовать этому. И тебе не советую иначе, — пригрозил он, — а то знаешь...

— Да знаю, — отмахнулся Федор. — Я для нашей с вами общей пользы — о перспективе, так сказать, забочусь.