Перед переходом границы с ним беседовали, его наставляли, инструктировали. Ему было поручено собирать сведения шпионского характера, поджигать объекты, уничтожать отдельных советских деятелей. Чувствуя, что выглядит неприглядно, Переладов старался смягчить свою вину, заявляя, что он не имел правильного представления о Советском Союзе и «теперь убедился, что Советская Россия не та, какой ее рисуют эмигрантам».

Потом суд приступил к допросу третьего обвиняемого – Виктора Олейникова. Военная миссия «некоей державы» поручила ему переправить на советскую территорию Кустова и своего брата Михаила Олейникова, а также оружие, письма, деньги для Кобылкина и Переладова. Это задание он получил непосредственно от секретаря военной миссии. При допросе Олейников признается, что начальник военной миссии в городе Маньчжурия просил его передать Кобылкину, который уже находился на советской территории, чтобы тот съездил на станцию Зилово и в другие места для сбора различных шпионских сведений.

Кончились допросы подсудимых, было проведено закрытое заседание суда. На следующий день 1 сентября заседание суда было посвящено прениям сторон и последнему слову подсудимых. С речью выступил военный прокурор ОКДВА Малкис. Он заявил, что подсудимые и на предварительном следствии, и на суде рассказали правду только о том, что было известно по захваченным документам и вещественным доказательствам.

Анализируя ход судебного заседания, материалы предварительного следствия и результаты допросов подсудимых, прокурор ОКДВА пришел к выводу, что контрреволюционные белогвардейские организации официально существуют на территории соседнего государства, они организуют разведывательную, террористическую и диверсионную работу против Советского Союза, отправляют на нашу территорию при прямом содействии иностранных военных миссий вооруженные банды, оружие, контрреволюционную литературу. Тесная связь белогвардейских контрреволюционных организаций и военных миссий «некоего государства» очевидна. Переброска Переладова через границу, произведенная Кобылкиным, была совершена по прямому заданию военной миссии. Именно эта миссия снабдила его оружием, деньгами, зажигательными снарядами, ядом и контрреволюционной литературой.

Следующий вывод государственного обвинения заключался в том, что военная миссия «некоего государства» в течение многих лет вела и ведет сейчас совместно с белогвардейскими организациями шпионскую, террористическую и диверсионную работу против Советского Союза. Миссия организует контрреволюционные банды и перебрасывает их на советскую территорию.

Государственный обвинитель настаивает на расстреле всех троих подсудимых. Для тех лет применительно к делам о шпионаже и диверсиях это был стандартный приговор. Шпионов и диверсантов тогда ловили не только в Забайкалье. Попадались они и на Дальнем Востоке, и в Сибири, и в центральных районах страны – контрразведчики не зря ели свой хлеб. И в 1935-м в редких и скупых сообщениях в центральных газетах говорилось о настоящих шпионах, в отличие от последующих лет, когда их «ловили» тысячами и они сидели во всех тюрьмах от Минска до Владивостока. Но уже в 1935-м для всех настоящих шпионов и диверсантов форма приговора была одна – расстрел. Исключений не было. И на Иркутском процессе ни выступления защитников, ни последние слова подсудимых ничего не могли изменить, да и сказать в свое оправдание им было нечего. Все было предрешено заранее. Столица края была расположена недалеко от границы. И тревожная обстановка, и угроза «нападения», раздуваемая властями, способствовали в какой-то мере вынесению таких суровых обвинительных приговоров. Не обо всем тогда писали газеты, не все было известно, но жители Забайкалья и Дальнего Востока прекрасно чувствовали грозовую обстановку того времени.

«Восточно-Сибирскую правду» получали и внимательно читали и анализировали сотрудники Харбинской военной миссии. И два номера с подробным отчетом об Иркутском процессе сказали им все. И то, что больше трех лет иркутские контрразведчики водили за нос японские военные миссии, и то, что контрреволюционная организация в Забайкалье, с которой у японской разведки и у белогвардейских эмигрантских организаций были связаны определенные надежды, была мнимой. Ловушка, созданная по типу ставших потом знаменитыми операциями «Трест» и «Синдикат-2», сработала. Несколько лет контрразведчики принимали на себя все усилия очень опытного противника на одном из важнейших – забайкальском – операционном направлении. Таковы были итоги операции.

Глава третья.

1935—1937 годы. Схватка трех бульдогов под ковром (окончание)

Токийская резидентуpa ИНО ОГПУ (30-е годы)

Японская разведка активно действовала на территории Советского Союза еще в начале 1920-х. И после установления в 1925 году дипломатических отношений и обмена посольствами в Москве работали военные и военно-морские атташе империи, общаясь со своими коллегами из западных стран и получая от них некоторую информацию военно-политического характера и информацию об РККА. Военные дипломаты Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши и Румынии, аккредитованные в Москве, не скрывали своего враждебного отношения к СССР и охотно делились имевшимися у них сведениями. Очевидно, еще тогда чувствовали потенциального союзника в далеком островном государстве. Получали японские военные дипломаты информацию и от своей агентуры в нашей стране. Было бы наивно думать, что к тому времени лихие контрразведчики из КРО выявили, уничтожили или перевербовали всех японских агентов. Но в КРО хорошо знали о деятельности сотрудников японского военного атташата и держали их под «колпаком», принимая все меры, чтобы выяснить и характер военной и политической информации, и источники ее получения.

Для этого в середине 1920-х в КРО, возглавляемом Артузовым, было создано специальное подразделение – «5-е отделение», которое специализировалось по контршпионажу против японской разведки. Под руководством Артузова и его помощника Пузицкого оперативные работники отделения Губала, Чибисов, Пудин, Маншейт, Кренгауз, а впоследствии Николаев, Калнин, Ким локализовали деятельность японских разведчиков, прикрывавшихся работой в японском посольстве, консульствах и в военном атташате, имевших дипломатические паспорта и пользовавшихся правом дипломатической неприкосновенности. Их деятельность на советской территории была взята под жесткий контроль. В результате успешной работы отделения КРО располагал итоговыми обзорными материалами самих японцев по агентурной разведке. Начальником этого отделения был назначен И. Ф. Тубала. Этот контрразведчик под руководством Артузова развернул фундаментальную работу против японской разведки в Москве и на Дальнем Востоке (в Хабаровске). К ней был привлечен и бывший заместитель Полпреда ОГПУ на Дальнем Востоке Чибисов, который хорошо знал методы работы японской разведки.

Поэтому можно считать, что КРО, а впоследствии Особый отдел (с использованием крокистов) был не только аппаратом контрразведки, ставящей задачей выявлять разведывательную сеть противника, чтобы ее ликвидировать, но и подлинным разведывательным аппаратом военно-политического профиля. При помощи своей агентуры KPO сумел получать сведения не только об агентуре противника в СССР, но и ценные материалы о деятельности и намерениях военных и политических органов Японии, генштаба, МИДа и даже самого правительства.

Артузов стоял у истоков создания резидентуры ИНО в Японии. Чем руководствовался начальник разведки, когда отбирал людей и отправлял их в эту далекую страну? Какие принципы использовались при подборе кадров? Оправдались ли они при практической работе сотрудников ИНО в Японии? Со всеми этими вопросами пришлось обращаться к Борису Игнатьевичу, используя его знания исторических проблем того периода и великолепную память старейшего разведчика России. Вот выдержки из его воспоминаний:

«Другое дело, что мало были разработаны и выяснены возможности активной разведывательной работы в самом островном государстве. Однако и в этом отношении если говорить о Маньчжурии, где японцы и до захвата ее вели довольно активную разведывательную деятельность, то ИНО поставило в Харбине и в Сеуле довольно глубокую разведку, в результате которой в Москву поступали весьма ценные материалы о подрывной деятельности против СССР и Китая. Но ИНО, и в частности Артузов, не удовлетворилось этими достижениями и смотрело в будущее. Было у иношников намерение выяснить возможность постановки глубокой агентурной разведки в самой Японии. Надо отметить, что у некоторых довольно опытных работников (таким, например, был помощник Артузова Пузицкий) сложилось мнение, что в самой Японии разведывательную работу вести вообще невозможно из-за якобы широко поставленной „тотальной“ контрразведки, что Япония типичное полицейское государство, в котором каждый японец – агент полиции. Артузов не принимал на веру такие мнения и считал, что у сторонников этих взглядов нет достаточно убедительных доводов для подтверждения их негативной позиции. Он считал, что этот вопрос должен быть обстоятельно изучен на месте.

Уместно сказать, что одним из характерных свойств Артузова была способность подбирать и готовить работников для возглавляемой им службы. Так было в период его работы в КРО и Секретно-оперативном управлении (СОУ), так же было и в период его работы в ИНО. Еще с конца 1920-х годов основным поставщиком, если так можно выразиться, работников для ИНО был КРО. Опытные контрразведчики из аппарата КРО, направленные в ИНО, сравнительно быстро и успешно осваивали работу за рубежом. Сами ранее проводившие контрразведывательную работу против иностранных разведок в Советском Союзе, они хорошо и конкретно себе представляли те опасности, которые их поджидают на новом поприще за рубежом. Поэтому они были более осторожными, более мудрыми, более хитрыми, чем те, которые раньше в КРО не работали. И прежде чем принимать какое-либо решение по вербовочной комбинации, они придерживались правила – семь раз отмерь и один раз отрежь. В результате у ИНО провалов было значительно меньше, чем у наших «соседей» (Разведупра), посылавших на заграничную работу людей в основном без опыта контрразведывательной работы – о ней у них было не жизненное, а чисто теоретическое представление. Кроме того, работники «соседей» психологически старались быть как можно дальше от таких органов и не использовали возможности проникновения в контрразведывательные органы зарубежных стран, где они вели разведывательную работу. В то время как работники КРО, находясь на разведывательной работе за рубежом, одной из главных своих задач считали именно проникновение в эти органы противника.

В случае удачи они получали двоякую пользу. Во-первых, они имели возможность заранее узнавать о подстерегающих их опасностях, и во-вторых, через агентуру в таких органах они имели возможность проникать в другие интересующие их органы противника (военные учреждения, Мининдел и другие). Практика показала, что наша агентура в жандармских и полицейских органах противника не раз своевременно сигнализировала нам об опасности провала, в том числе и об угрозе нелегалам «соседей». Так было не раз в Маньчжурии, Корее и даже в самой Японии. В этом направлении весьма эффектную работу в Маньчжурии проводил бывший работник КРО Федор Карин, направленный Артузовым на работу в ИНО. В аппарате Карина в Маньчжурии работали Алексеев, Пудин, Герман, ставшие затем, как и Карин, кадровыми работниками ИНО. Кроме того, из КРО в ИНО были переведены на постоянную работу Гурский, Силли, Пузицкий, Сыроежкин, Малли, Штейнбрюк, Кияковский, Федоров, Тубала, Чибисов, Алахвердов и многие другие контрразведчики».